Чтение онлайн

— А если она скажет, что это судьба?

— Тогда судьбу посадите на лавку и держите до моего прихода.

— Втроём справимся, — мрачно сказала Параска. — Судьба худая?

— Судя по событиям, наглая.

Велеслав тем временем прошёл к краю деревни. Он поднял руку, и по земле между последними избами и лесом проступила тонкая зелёная линия. Не яркая, не пугающая — скорее невидимый порог, который корневым теням будет труднее перейти.

Деревенские смотрели на него иначе, чем утром. Не как на слух о женихе. Не как на красивую лесную странность. Теперь в их взглядах был страх и уважение.

— Хороший мужик, — шепнула кто-то из баб.

Марья тут же повернулась.

— Кто сейчас скажет это громче, пойдёт охранять каравай один.

Шёпот умер мгновенно.

Тихон появился из сеней Марьиной избы. Маленький, сгорбленный, в старом жилете, он выглядел так виновато, что даже Клава не рискнула предложить ему ленточку для настроения.

— Агафья исчезла, — сказал он. — Из дома её ушла. Взяла детскую рубашку, старую свечу и берестяную коробку. Там, говорят, у неё прядь Оленкина была.

Марья закрыла глаза на короткое мгновение.

— Значит, к дубу.

— Погоди, — пробормотал Тихон. — Я ещё кое-что нашёл.

Он протянул ей маленький свёрток. Внутри лежал кусочек бересты с корневым знаком и одним словом: дуб.

Марья взяла бересту и почувствовала, как знак на её ладони, оставшийся от ленты, неприятно потеплел.

— Теперь точно.

Она вошла в избу за оберегами. Тихон поплёлся следом и остановился у порога, будто боялся, что дом сам вытолкнет его обратно. Марья не стала сразу кричать. От этого домовой съёжился ещё сильнее.

— Ругайся уже, — попросил он. — Когда ты молчишь, у меня вся пыль под лавкой седеет.

Марья разложила на столе нити, соль, рябину, полынь и чистые тряпицы.

— Я устала ругаться, Тихон.

— Это плохо?

— Для тебя — хуже.

Он опустил голову.

— Я правда думал, что помогаю.

— Знаю.

— Хотел, чтобы у тебя кто-то был. Домовые долго живут, а всё равно не навсегда возле одного дома. Думал, останешься одна, будешь всё сама, всё на себе. А ты такая... с характером. Хорошие люди тебя боятся, плохих ты сама гонишь, вот я и подумал...

— Ты подумал за меня, — тихо сказала Марья.

Тихон замолчал.

Она повернулась к нему. Злость была всё ещё жива, но теперь в ней не было желания ударить первым словом. Только усталость и боль.

— Одиночество не лечится тем, что человека отдают кому-то без спроса. Забота должна стоять рядом, а не толкать в спину.

Тихон теребил край жилета.

— Значит, если хочу помочь, надо спрашивать?

— Для начала — да. Потом ещё слушать ответ.

— А если ответ неправильный?

Марья посмотрела на него.

— Тихон.

— Всё, понял. Ответ хозяйский, домовой молчит и метёт пол.

— Уже лучше.

Он осторожно поднял глаза.

— А мысленно Велеслава не любить можно? В профилактических целях.

Марья впервые за вечер почти улыбнулась.

— Мысленно можно. Но без ниток, сапог, свах и судьбы в мешке.

— Это сложно, но я попробую.

— Вот теперь помогаешь.

Она собрала обереги и вышла во двор. Велеслав стоял у крыльца и не входил. Просто ждал. Не как хозяин бора, который привык, что перед ним расступается лес. А как мужчина у чужого порога.

Марья заметила.

— Порог не кусается. Обычно это моя работа.

— Это твой дом, — сказал он. — Я войду, если разрешишь.

Она посмотрела на него дольше, чем собиралась. Нить между ними была почти прозрачной. Её можно было снять совсем скоро. И именно поэтому пауза вдруг стала слишком заметной.

— Входи, — сказала Марья. — Только не стой посреди избы с лицом древнего приговора. Тихон и так переживает.

— Я не переживаю, — возмутился домовой изнутри. — Я внутренне гибну.

Велеслав вошёл, чуть пригнувшись под низкой притолокой. Марья взяла со стола последний моток красной нити, и они оказались рядом в её доме. Не в избушке испытания, не у Яги, не на тропе обряда. В её доме. От этого стало странно тише.

— Агафья думает, что я не спас Оленку, — сказал Велеслав.

— А ты думаешь, что не спас.

— Я не смог.

— Это не всегда одно и то же.

Он молчал.

Марья завязала узел на обереге, не глядя на него.

— Вина не всегда означает, что можно было иначе. Иногда вина — это боль, которая не нашла куда деться. А если её долго кормить, она начинает есть всех вокруг.

Велеслав посмотрел на неё так, будто эти слова были не утешением, а чем-то более трудным — разрешением не превращать собственную боль в закон для всех.

— Ты боишься идти к дубу? — спросил он.

Марья фыркнула.

— Да. Но если кому-нибудь скажешь, я стану отрицать с такой силой, что даже дом испытания поверит.

— Я никому не скажу.

— И правильно. У тебя всё равно лицо не умеет хранить такие новости. Сразу станет ещё мрачнее.

Он опустил взгляд на нить.

— Скоро снимем, — сказала Марья.

— Да.

Слово было простым. Коротким. Именно таким, каким надо отвечать на очевидное. Но пауза после него получилась слишком длинной.

Тихон из-за печи осторожно кашлянул.

— Я всё ещё мысленно его не люблю.

— Мысленно и молча, — сказала Марья.

— Молчу.

Во дворе Клава уже успела собрать странный отряд. Она называла это «отрядом против свадьбы, но с эстетикой», хотя Марья сразу запретила слово «свадьба» в любом виде. Рядом стояли Фрол, пришедший проверить, не лезет ли Корневище к воде, Меланья с видом обиженного вдохновения, несколько мужиков с вилами, Ульяна с мешком соли и Параска, которая заявила, что если беда пришла в деревню, то уйдёт она только после её комментария.

— Правила, — сказала Марья, выходя на крыльцо. — Никто не геройствует. Клава ничего не украшает. Меланья не поёт. Параска не сватает. Тихон не решает судьбы. Фрол не топит свидетелей.

Все одновременно обиделись, каждый на своё.

— Значит, правила точные, — подвела итог Марья.

Клава подняла руку.

— А если украшение тактическое?

— Особенно нет.

Из леса донёсся низкий гул. Не гром, не ветер, не звериный рёв. Земля под ногами едва заметно дрогнула, и у края деревни на миг поднялись тени корней, тонкие, длинные, будто пальцы искали дорогу.