Чтение онлайн

Доктор Хейл: Хорошо, но это первый и последний раз.

Э. Дж.: Да. Конечно, док. Я больше не буду просить у вас оксикодон. Ну, если только я снова не вывихну колено.

Глава 30. Триша

Наши дни

Итан готовит нам обед. Я предлагала приготовить его самостоятельно, потому что он готовил нам последние два раза, но он так настойчив. «Ты беременна. Я должен о тебе заботиться».

Я чувствую себя такой глупой из—за того, что скрывала от него свою беременность.

Он достаёт из холодильника упаковку с индейкой. Но вместо того, чтобы положить её на хлеб, он кладёт кусочки на тарелку и ставит в микроволновку. Затем он разогревает её в течение тридцати секунд.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я в замешательстве.

— Беременным не стоит есть холодное мясо, — объясняет он. — Его нужно разогреть. Чтобы убить бактерии.

— Серьезно?

Он утвердительно кивает.

— Я читал, что это довольно серьезно. Ты можешь очень сильно заболеть.

— О… — Я вспоминаю бутерброд с болонской колбасой, который съела недавно. А ещё я, возможно, ела сэндвич с ростбифом в начале недели. Боже, мне нужно быть осторожнее. Эта беременность — сплошная морока. — Я рада, что ты проверил эту информацию. Но как ты узнал? Здесь же нет интернета.

Он немного заколебался. — Очевидно, что я не сегодня об этом читал. Когда—то раньше. Ну, очень давно. Просто запомнил.

— А.

Я не знаю, почему мой муж много лет назад читал о том, что можно и чего нельзя делать беременным женщинам. Но я не собираюсь его расспрашивать. Может быть, он прочитал об этом в статье, и она ему запомнилась. Со мной такое иногда случается. Так я узнала, что на Луне бывают землетрясения. И они называются лунотрясениями.

— Интересно, кто у нас будет, — размышляет Итан, доставая разогретую индейку из микроволновки.

— Я чувствую, что будет девочка.

— Почему?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Просто чувствую.

Он снисходительно улыбается. Итан, может, и хороший парень, но он не верит во все эти внутренние ощущения. Он предпочитает науку и факты, он из тех людей, которые закатывают глаза, когда слышат о предчувствиях относительно пола ребенка.

— Если это будет девочка, — говорю я, — мы могли бы назвать её в честь твоей матери. А если это будет мальчик, мы могли бы назвать его в честь твоего отца.

На лицо Итана словно опустилась завеса. Он выжимает немного майонеза на один из бутербродов, даже не пытаясь размазать его. — Мы с родителями не были близки.

Я хмурюсь, услышав нотку грусти в его голосе. — Почему?

— Просто не были.

— Вы ссорились?

Он берёт нож и начинает нарезать бутерброды. — Иногда. Не знаю.

— Из—за чего вы ссорились?

— Не помню.

— Ты должен что—то об этом помнить...

Итан с такой силой швыряет нож на стол, что я подпрыгиваю. — Я же сказал, что не помню, Триша.

Я отхожу от стола. — Прости. Я не хотела тебя расстраивать.

Он смотрит на меня своими кристально—голубыми глазами. — Почему тебе всегда так чертовски любопытно всё знать? Почему ты должна знать всё обо всех?

— Я просто... — Я заламываю руки. — Мне не нужно знать всё обо всех. Я просто хочу знать всё о тебе. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю.

Я не знаю, почему ему так сложно это принять. Я имею в виду, что Итан познакомился со всеми членами моей семьи — даже с моя двоюродная бабушка Берта, которой девяносто девять лет, была на нашей свадьбе. А я не знакома ни с кем из его семьи. Ни с одним человеком.

Разве так уж плохо интересоваться, откуда он родом? В конце концов, он будет отцом моего ребёнка.

— Я не хочу говорить о своих родителях. — Его голос звучит тихо, но уверенно. — Это… это вызывает плохие воспоминания, ясно? Я хочу двигаться вперёд… с тобой. Я не хочу оглядываться назад.

— Хорошо, — говорю я. — Я понимаю.

Итан относит тарелки с нашими бутербродами с индейкой на кухонный стол. Я присоединяюсь к нему, но после этой вспышки гнева я всё ещё настороже. Мы едим бутерброды, но ведём себя тише, чем обычно во время еды. Очевидно, есть темы, на которые Итан не может говорить со мной. Но он ошибается. Мне нужно, чтобы он понял, что может рассказать мне всё. Абсолютно всё.

Хотя, возможно, не в этот самый момент, когда мы заперты в изолированном доме и в обозримом будущем не сможем выбраться.

— Как мы отсюда выберемся? — растерянно спрашиваю я.

— Хороший вопрос. — Итан выглядывает в одно из панорамных окон. Белое покрывало снега по—прежнему никуда не делось. — Я думал, Джуди уже должна была послать за нами кого—нибудь.

— А что, если она не знает, что мы здесь? — Я жую кусок бутерброда с индейкой. В микроволновке она пересохла, и майонез не очень помогает. — Может быть, она написала нам, что не приедет, и просто предположила, что мы тоже не приедем?

Он проводит рукой по своим золотистым волосам. — Да, это возможно. Но в понедельник люди увидят, что нас нет. Твоя семья, мои коллеги ... они поймут, что мы исчезли.

— Понедельник! — Вырвалось у меня. — Ты хочешь сказать, что мы должны остаться здесь еще на одну ночь?

— Разве это проблема?

Прошлой ночью я проспала около трех часов, разбив их на куски по тридцать минут. Так что нет, я не в восторге от того, что проведу здесь еще одну ночь.

А потом Итан делает все еще хуже, когда добавляет: — В конце концов, мы скоро будем здесь жить.

Я кашляю в свободную руку. — Эм, насчёт этого...

Он поднимает брови. — Что?

Как я могу ему сказать? Как я могу разрушить его мечту о доме? Но я же не могу здесь жить, верно? Каждую ночь мне будут сниться кошмары, пока меня не убьют во сне — задушат белым кашемировым свитером.

— Есть еще так много других домов, — говорю я. — Я просто не хочу, чтобы мы приняли поспешное решение и упустили что—то получше.

— Получше? Триша, мы уже несколько месяцев ищем дом. Ничего лучше нет. Все остальные дома — отстой.