Чтение онлайн

— Пропил ты свою честь. У кого честь, а у тебя дырка: свиньи у пьяного выели.

— Тятька, — в голосе Петра задрожала высокая, тонкая струна. — Не жги душу... Лучше испытай на деле.

Егор смотрел на сына, сердце у него обливалось кровью: глаза мутные, волосы нечесаные, руки трясутся. Спился... Как с ним быть — отвернуться, чтобы подыхал под забором, или помочь вылезти из трясины? Сын ведь, своя кровь... Непоправимого вреда пока, видно, не наделал, но беда ходит за его спиной, не отступает.

— Ежели что, я тебя своими руками прикончу! — закричал вдруг Егор. Петька втянул голову в плечи.

— Слухай, дурак, чего скажу... Возле деревни, в тайге, белая сотня, кулаки однако уже протоптали туда стежку. Вскорости надо ждать нападения.

— Давай заарестуем всех кулаков. А то постреляем.

— С похмелья городишь, — рассердился Егор. — «Постреляем»... Ума нет, беда неловко.

Егор замолк, не сводил с Петьки глаз. Довериться ему, испытать? Ежели не подведет, как тяжелая гора скатится с отцовских плеч. А ну, спьяна сболтнет Луке, продаст за самогонку? «Не может Петька стать предателем, во всем нашем роду не бывало такого. Зазря возвожу напраслину, — мучительно думал Егор. — Скажу».

Петька встал, вразвалку подошел к ведру, зачерпнул воды.

— Умоюсь, голова чего-то трещит.

— Ты куда сейчас?

— А никуда. Пройдусь маленько.

Петька вернулся домой в сумерки, с трудом пролез в дверь. Его качало. Сразу завалился спать. Очнулся, когда было совсем темно. Внутри все горело, хотелось пить.

В избе сидели какие-то мужики. «Носит леший по ночам, — выругался Петька. — Негоже мне показываться в таком виде». Он закрыл глаза, прислушался. Негромко говорил отец.

— Надо обезоружить кулаков, вот что. Винтовки, наганы поотбирать — у каждого понапрятано, припасено против наших затылков. Белые налетят, и кулаки пальбу поднимут.

— Верно, Егор Никодимыч.

— Послезавтра прикажем, чтобы тащили вооружение в мой амбар. Пройдемся по кулацким избам, пущай долго не раздумывают, отдавать или нет. Это ревком поручает тебе, Семен, подбери надежных ребят, после скажешь мне, кого... Мы здорово скрутим кулаков: заберем вооружение, а в понедельник тряхнем ихние припасы — подавай, скажем, продразверстку. Повыгребаем добра из амбаров. И — гляди, ежели кулаки проведают до сроку, добра не жди... У Луки нрав крутой, напакостит, ведром не вычерпаешь.

«Семке Калашникову доверяет, — засыпая, с обидой подумал Петька. — А я, выходит, недостойный...»

На другое утро Петька шел по селу. «Батька правильно ругается, — рассуждал он про себя. — Не велика доблесть хлестать с кулаками самогонку. С дурой евонной связался, не дает проходу, тащит в чулан... Фроська, бедняга, в слезах, глаза не просыхают. Хорошая девка, Фроська, неужто и взаправду променял ее на самогонку, пропил Фроськину любовь?.. Кузьмич, проклятущий, зятьком называет, мы, говорит, теперя одного поля ягода. Я тебе, косопузому, покажу такую ягоду, взвоешь, — рассердился Петька. — Мордой в дерьмо зароешься!»

Петька свернул к дому Луки, прогремел у калитки щеколдой. «У меня с тобой, мироедом, разговор короткий...»

На стук никто не выходил. Петька распалился еще больше, забарабанил в стекло. К окну подошел Лука, спросил через глухую двойную раму:

— Чего надо?

Петька закричал в ответ:

— Отвори, растуды твою, мироед проклятый!

— Ты чего, — рассмеялся Лука, — с утра нажрался, али со вчерашнего не проспался? Чего орешь?

— Отвори, а то худо будет.

— Ты, поди, к Фроське? — спросил Лука. — Нету ее дома, не знаю где.

Лука отошел от окна. Петька постоял немного, плюнул и пошел дальше по деревне. Ветер был встречный, гнал вдоль заборов верткие, белые змейки, бросал острый снег в лицо. Идти было холодно, людей на улице никого, словно все вымерли. В похмельной голове с острым, противным звоном перекатывался какой-то шарик — от одного уха к другому... Шагать против метели тяжело, да и некуда. Петька повернул к ветру спиной, постоял и поплелся обратно. У избы Луки замедлил шаги, не зная, постучать еще раз или нет. «А на что мне Фроська? — подумал вдруг Петька. — Посижу в тепле, отогреюсь. Вон какая пурга, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит... Ничего не будет, ежели просто так зайду. — Тут пришла новая мысль: — Зайду, обожду Фроську. Давно мы с ней по-хорошему не разговаривали».

Петька побрякал у калитки кольцом. Лука отворил, увидел его, загородил дорогу.

— Сказано, катись своей дорогой. Не пущу... Кому охота слухать, как ты лаешься...

— Ну, чего ты, Лука Кузьмич, — просительно проговорил Петька. — Холодно же...

— Холодно, иди домой, — проворчал Лука, все же впуская Петьку во двор. — Нечего по селу шляндать. Знаю тебя — только влезешь в избу, самогонки затребуешь.

— Не, мне огуречного рассолу, — уже скинув полушубок, засмеялся Петька. — Ну, паря, у тебя и натоплено...

— Жар костей не ломит. А ты помалкивай, скажу вот Фроське, что до Катьки бегаешь. Эва, присластился... Донесу, что неумственную снасильничал, как раз в тюрьму угодишь...

— Ну, дядя Лука, пошто стращаешь... Налей лучше стаканчик.

— Откуда мне взять? Ты вчерась последнюю выхлебал.

— Врешь, контра паскудная! — закричал Петька. — Кишки выпущу!

— Окромя ругани от тебя слова не услышишь. Назови тятей, пошарю, может, маленько осталось...

— Подавай выпивку, гнида тифозная! — Петька стукнул кулаком по столу. — Подавай, а то так обзову — закрестишься.

— Нету выпивки, Петр Егорыч, — вздохнул Лука.

Петька скривил губы, посидел молча. Внутри у него все горело. Проговорил, не поднимая глаз:

— Налей маленько... тятя.

Лука усмехнулся, вышел во двор, вернулся из завозни с бутылкой.

— Коли ко мне ласково, и я по доброму. Выпей, зятек.

...Вечером, когда Фрося пришла домой, она услышала, как за перегородкой пьяный Петька кричал:

— Врешь, гидра, тут тебе и конец!

— Фроська, — приказал Лука. — Брось на пол Петькину шубу: опять нажрался, сейчас дрыхнуть завалится.

— Брешешь, сучье вымя, — пьяно засмеялся Петька. — Чтобы боевой партизан — и дрыхнуть... Я домой пойду, меня любезная сестрица дожидается. Димкина вдова...

— Ты что, — страшным шепотом спросила Фрося, входя за перегородку, — совсем ума решился? Какая Луша вдова?

— Налил зенки, — взвизгнул Лука. — Заврался, людоед. Никакого чуру не знает.

— А Лушка верно вдова. Димку белые на Ингоде зарубили, в сражении. Калашниковы парни есть, так у Семки, у старшего, Димка на руках преставился. И тятенька наш знает, только Лушке не сказываем. Берегем, значит, ее... — Петька свесил на грудь голову. — Постели шубу... Отдохну малость. Притомился...