Чтение онлайн

Астрономия принадлежала к числу тех наук, которыми особенно охотно и усердно занимались арабы в Сицилии и Андалусии. Еще до Мухаммеда кочующие бедуины в вечно безоблачные ночи Геджаса и Йемена почти непроизвольно изучали небо. Горящие над ними на светло-голубом небосводе звезды они объединили в констелляции, которые впоследствии сохранили очертания и имена, данные им в пустынях Аравии. А так как новое учение – Коран – безостановочно гнало правоверных мусульман по Земле, то и это постоянно поддерживало в них стремление к изучению звезд. Там, где в завоеванных странах водружали знамя Пророка, строили и мечеть, а мечеть должна была быть обращена точно к Мекке. Для этого необходимо было по созвездиям точно определить градусы широты и долготы. Когда же, еще в первом столетии ислама, поклонники Пророка оставили свою кочевую жизнь и в больших городах, таких как Багдад, Куфа и Кордова, основали высшие школы, куда со всех сторон стекались люди, жаждущие знаний, – астрономия стала одной из самых популярных наук. Сохранились имена некоторых жителей Сицилии, которые ревностно занимались ею. Наравне с астрономией у арабов процветала и астрология. Ею интересовались как мусульмане Востока и Испании, так и арабы Сицилии. Сам Рожер II увлекался ею. В его время в Палермо жил уроженец этого острова, сарацин Мухаммед Ибн Иса, который пользовался большой известностью как астролог и геометр.

Поскольку Рожер весьма охотно вступал в сношения с арабскими учеными, можно допустить, что их было много и при его дворе. Об одном набожном и очень образованном арабе прямо говорится, что Рожер его очень любил, постоянно держал в своей свите и предпочитал христианским священникам и монахам. Однажды, когда Рожер, окруженный своими приближенными, сидел в тронном зале, пришло известие о блестящей победе, которую христианский флот одержал над арабами у берберийских берегов. Король сказал африканцу, который задумчиво сидел рядом с ним: «Ну, ты слышал, как мы расправились с неверными? Где же был твой Мухаммед?» «Государь, – отвечал тот, – он хотел присутствовать при взятии Эдессы». При этих словах все присутствующие громко рассмеялись, но Рожер ответил так: «Здесь нечему смеяться; этот человек знает, что говорит». И действительно – скоро пришло известие, что мусульмане взяли штурмом Эдессу.

После завоевания Сицилии норманнами многие из арабов покинули этот остров. В числе их было немало ученых и поэтов. Эти люди за свои научные труды и за свои стихи привыкли, по восточному обычаю, получать от сарацинских эмиров щедрую награду и сомневались, чтобы новые христианские повелители проявили по отношению к ним такую же расточительность. Поэтому они искали себе места при дворах маленьких мусульманских князей Северной Африки и Испании. Но некоторые из них остались на родине и вскоре, по крайней мере уже в начале XII столетия, убедились, что и при норманнах им живется неплохо. Великий адмирал Георгий Антиохийский, уроженец Востока, родным языком которого был арабский, покровительствовал ученым и покупал рукописи. В построенной им церкви, которая носит ярко ориентальный отпечаток и ныне называется Ла Марторана, он собрал все книги, которые только мог заполучить. Благодаря арабам, которые раньше всех перевели Птолемея с греческого на арабский, «Альмагест» впервые стал известен в Европе. Его «Оптику», как было уже сказано, сицилийский адмирал Евгений перевел с арабского на латинский. В предисловии к этому переводу Евгений пишет, как трудно переводить арабские сочинения на латинский и греческий язык. Поэтому он, не стремясь к буквальной точности перевода, заботился больше о том, чтобы, хотя и несколько вольно, но ясно и доступно передать смысл оригинала. Латинские переводы произведений Аверроэса и арабских версий Аристотеля, которые впоследствии – главным образом в Толедо – Делались в огромном количестве – фактически подстрочники.

Король Рожер, который так заботился о развитии географии и астрономии, с вниманием относился и к механическим изобретениям. В 1142 году он приказал сделать прибор, показывающий часы дня. Доска на наружной стене Палатинской капеллы в Палермо, свидетельствует об этом на арабском, греческом и латинском языках. На основании греческой надписи можно предположить, что это были водяные часы: «Это новое чудо, которое велел создать могущественный повелитель Рожер, Богом венчанный король, укрощает бег жидкой стихии и таким образом дает безошибочное знание часов времени». Некий араб из Мальты изготовил фигуру девушки, которая бросала в металлический таз шарики или дощечки – один или одну в час.

Как далеко во времена норманнов сицилийские арабы продвинулись в механике, свидетельствует замечательный памятник, которым в этот период была украшена Севилья. Знаменитый Абу Лейт, уроженец Сицилии, сделал колоссальные золоченые шары, которые установил на вершине большого минарета главной мечети Севильи один над другим. Они были очень велики, и, чтобы поднять их на минарет, пришлось расширять входные ворота.

Атрибутом двора норманнских королей был так называемый тираз – мастерская, где расшивали шелком драгоценные ткани. Одежды, изготовленные из них, Рожер и его преемники, по обычаю восточных князей, раздавали в знак своей милости. Послы из мусульманских стран, которые являлись ко двору в Палермо, получали их из рук короля Рожера. Иногда эти ткани шли на подарки и христианским монархам. Сохранилась драгоценная мантия, расшитая золотом и жемчугом, на которой изображен лев, повергающий на землю верблюда. По краю ее идет арабская надпись – имя и титул короля Рожера и слова: «Сделана в главном городе Сицилии в 1133 году». Интересное доказательство искусства золотошвейников в королевском тиразе в Палермо хранится теперь в Вене.

Почти с самого начала завоевательных походов норманнов в Апулии и Сицилии летописцы и историки следили за делами дома Готвилей, чтобы сохранить память о них для потомства. Так, норманнский монарх Готфрид Малатерра, который находился в близких отношениях с графом Рожером, составил как его жизнеописание, так и жизнеописание Роберта Гюискара. Частично он получал свои сведения от самого графа и закончил свою латинскую, очень живую и интересную хронику в 1098 году. Его можно причислить к лучшим историкам средних веков, и выдержки из его несколько многоречивых трудов и теперь можно читать с интересом, благодаря разнообразию описываемых там событий и наивности изложения.

Он имел предшественника в лице монаха из Монтекассино – Амата. На основании хроники последнего можно предполагать, что он родился в Салерно. В качестве монаха из Монтекассино он упоминается впервые в 1061 году. Впоследствии он получил место епископа. Его хроника, которая была написана в 1078—1079 годах, рассказывает поэтому о предприятиях Роберта Гюискара только до того времени, пока ареной его деятельности были Италия и Сицилия, т. е. до его похода на Константинополь. Она дошла до нас во французской редакции, которая, вероятно, была сделана в начале XIV века и появилась в Италии. Лео из Остии в своих анналах монастыря Монтекассино, составленных в начале XII века, довольно часто говорит о походах норманнов, причем свои сведения заимствует частью из Амата, частью из других источников.

Вильгельм Апулийский в конце XI века написал хронику в латинских стихах, от появления норманнов на Сицилии и до кончины Роберта Гюискара. Лишь отчасти посвящена она действительным событиям.

Отметим еще хроники Фалько Беневентского и аббата Александра из Телезы, который написал свой труд по поручению Матильды, сестры Рожера II, супруги Раинульфа, графа Алифанского.

Но самый значительный сицилийский историк того времени – Гуго Фальканд, француз по происхождению, который во второй половине XII века долго жил в Палермо. Его «Historia deregno Siciliae», по классической законченности стиля, по художественности и сердечности изложения – мастерская работа.

При дворе такого короля, как Рожер II, который также любил науки и искусства, как роскошь и комфорт, убранных со всей пышностью Востока, окруженных плодовыми рощами и цветниками вилл, должны были быть и поэты. Поэзия европейских народов в XII веке только зарождалась. Но арабская поэзия уже полвека приносила свои лучшие плоды как на Востоке, так в Испании и на сицилийской земле. В числе арабоязычных поэтов, обретавшихся при дворе Рожера, можно назвать Абдурахмана, Ибн Рамадана из Мальты и филолога Абу Гафса Омара, которые пришли к Рожеру, как изгнанники, с просьбой о защите. Упомянем и об Исе Ибн Абд аль Мумиме, Абдуррахмане из Бутеры, Ибн Бешруне из Медии и Абдуррахмане из Трапани, которые при дворе в Палермо были желанными гостями.

Арабская поэзия почти исключительно состоит из лирики. И стихи названных поэтов были только субъективными излияниями, кассидами в похвалу князей и их роскошных построек или элегиями на смерть членов своей семьи.

Завоевание норманнами Южной Италии и Сицилии относится, конечно, к числу таких исторических событий, которые дают блестящий материал для литературной обработки. Дела и приключения сыновей Готвиля – готовая сюжетная канва для поэтического эпоса.

История их относится к тому времени, когда внуки Пелахо из астурийских гор и кастильской возвышенности шли все дальше и дальше к югу, чтобы на минаретах и куполах Андалусии водрузить крест, когда лира певцов вторила своими струнами звону мечей храбрых готских рыцарей. Но были ли в Италии и на Сицилии подвиги норманнов, которые, конечно, не менее значительны, чем подвиги катильцев, точно также воспеты? Мы не имеем тому литературных доказательств. В хрониках, которые описывают завоевание Сицилии, мы имеем дело лишь с фактами, реалиями жизни той эпохи. От них не веет тем духом саги, которым полна написанная через двести лет после этого хроника Альфонса Мудрого, что придает ей такую чарующую прелесть. Лишь две легенды о святом Георгии, который явился графу Рожеру в битве, и о хоре ангелов, который летописцы якобы слышали в большой палермитанской мечети при ее посвящении в христианскую церковь, когда все здание озарилось неземным сиянием, – составляют исключение.

Но мы имеем все основания предполагать, что слагались песни, если не о боевых подвигах норманнов, то о славных делах старого времени, которые пели завоевателям Сицилии в лагерных палатках и в замках.

Нельзя сомневаться в том, что во времена норманнского владычества, при палермитанском дворе среди других был в ходу и французский язык, главным образом, его нормандский диалект. Сам граф Рожер до своего совершеннолетия жил в Нормандии, в отцовском замке старого Танкреда и до конца жизни говорил с приближенными к нему нормандскими рыцарями на нормандском диалекте. Весьма вероятно, что барды из Нормандии сопровождали сыновей Танкреда Готвиля в Апулию и Сицилию. Один из них, Креспин, которого Вильгельм Завоеватель изгнал из своего государства, отправился на Сицилию. Поэт так говорит о своем появлении при тамошнем дворе: