Чтение онлайн

Неопределенность содержания правовой нормы, напротив, допускает возможность неограниченного усмотрения в процессе реализации права, что приводит к разногласиям, произволу, правовым конфликтам. «Нарушение логики закона, неточность его понятий, формулировок, неопределенность использованных терминов порождает многочисленные запросы, влечет изменения и дополнения, различные толкования и разъяснения, вызывает непроизводительную трату времени, сил и энергии, одновременно является питательной почвой для бюрократической волокиты, позволяет извращать смысл закона и неправильно его применять» 145 .

Критерий определенности правовой нормы как конституционное требование к законодателю был сформулирован Конституционным Судом РФ в Постановлении от 25 апреля 1995 г. по делу о проверке конституционности статьи 54 Жилищного кодекса РСФСР 146 . В дальнейшем Суд неоднократно указывал на конституционное требование ясности, четкости, определенности и недвусмысленности именно налогово-правовых норм: «Общеправовой критерий определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы вытекает из конституционного принципа равенства всех перед законом и судом, поскольку такое равенство может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования нормы всеми правоприменителями. Неопределенность содержания правовой нормы, напротив, допускает возможность неограниченного усмотрения в процессе правоприменения и неизбежно ведет к произволу, а значит – к нарушению принципов равенства и верховенства закона» 147 . В другом постановлении Судом сформирована позиция о том, что «законы о налогах и сборах должны содержать четкие и понятные нормы с тем, чтобы не допускалась неопределенность в их понимании и, следовательно, возможность произвольного их истолкования и применения. … Формальная определенность налоговых норм предполагает их достаточную точность, чем обеспечивается их правильное применение» 148 .

По верному замечанию Г.В. Мальцева, норма права есть требование должного, в котором выражена определенная степень обобщения и конкретности предписываемого поведения; т. е. юридическая норма представляет собой «некий усредненный вариант между «слишком общим» и слишком конкретным» 149 . Рассматривая проблему оптимальной обобщенности нормы, Р. Давид обращает внимание, что равновесие между применением нормы в конкретной ситуации и общими принципами права в романо-германской правовой семье «не обязательно должно быть одинаковым во всех отраслях права: большая конкретизация желательна в таких отраслях, как уголовное или налоговое право, где стремятся максимально сократить произвол администрации. Напротив, большая степень обобщения бывает необходимой в некоторых других отраслях, где нет нужды так строго навязывать жесткие юридические решения» 150 .

Таким образом, несмотря на общеправовое требование определенности, степень конкретизации правовых норм в отраслях права неодинакова и обусловлена различными обстоятельствами. Чем более конфликтна сфера отраслевого регулирования, чем значительнее в ней удельный вес императивных норм, а также обязываний и запретов, процедурных и процессуальных форм, чем существеннее участие государственно-властных субъектов в социальных взаимодействиях, тем выше требования формальной определенности, предъявляемые к отраслевым нормам права.

Налоговое право, в силу целого ряда причин, относится к наиболее детализированным отраслям российского права. Требование определенности не просто провозглашено здесь доктринально и признано судебной практикой, но прямо и непосредственно закреплено Законом: «Акты законодательства о налогах и сборах должны быть сформулированы таким образом, чтобы каждый точно знал, какие налоги (сборы), когда и в каком порядке он должен платить» (п. 6 ст. 3 НК РФ). Более того, именно в сфере налогов и сборов установлен важнейший принцип-презумпция: все неустранимые сомнения, противоречия и неясности актов законодательства о налогах и сборах толкуются в пользу налогоплательщика (п. 7 ст. 3 НК РФ). Чем объясняется такое повышенное внимание к определенности норм именно налогового права? На наш взгляд, это во многом обусловлено высоким конфликтным потенциалом налоговых взаимодействий. Остановимся на этой проблематике подробнее.

Разумеется, юридический конфликт априори возможен и реально присутствует во всех сферах социальных взаимодействий. Право в одной из своих ипостасей выступает инструментом цивилизованного разрешения таких конфликтов. Однако для большинства правовых отраслей и институтов конфликт присутствует лишь как возможное, т. е. потенциально допускаемое состояние. Действительно, конфликты нередко случаются и на рабочем месте, и в семейной жизни, и в процессе, скажем, лицензирования либо принятия корпоративных решений. Однако такие конфликты имманентно не присущи трудовому, семейному и гражданскому праву в качестве обязательных и неизбежных компонентов, поскольку, несмотря на наличие у участников соответствующих правоотношений собственных, подчас противоречивых целей и интересов, они изначально настроены на сотрудничество, а не на конфронтацию. Устраиваясь на работу, вступая в брак, заключая гражданско-правовой договор или подавая документы на государственную регистрацию, субъекты права предполагают взаимодействовать, обмениваться материальными и нематериальными благами, реализовать собственные интересы и выгоды; иными словами, они нужны друг другу, чтобы достичь каких-либо полезных для себя результатов, и эта заинтересованность подталкивает (детерминирует) их вступать в соответствующие правоотношения.

Иначе обстоит дело в сфере налогов и сборов. Чувство собственности является древнейшим человеческим инстинктом, причем инстинктом врожденным, а не приобретаемым в процессе социальной адаптации. Главными аргументами в пользу этого тезиса служат многочисленные наблюдения за поведением животных и детей. Ряд ученых осторожно отмечает наличие приобретательских инстинктов в животном мире, сопряженных с определенной территорией, добычей, половыми партнерами. Как считает Р. Пайпс, «приобретательство, которое ранее считали присущим только человеку и приписывали воздействию его культуры, свойственно всем живым существам» 151 . Попробуйте отобрать игрушку у ребенка, причем совершенно не важно – свою или чужую! А ведь именно у малолетних детей поведение определяется не разумом, но врожденными инстинктивными и эмоциональными факторами. Многочисленные наблюдения позволяют утверждать, что наряду с инстинктами самосохранения и продолжения рода собственнические инстинкты определяют сущность человека разумного.

«Как и у животных, у человека тяга к присвоению возникает в основном по причинам биологическим и экономическим ввиду потребностей в территории и предметах, необходимых для существования и продолжения рода» 152 . Современные антропологи пришли к выводу, что никогда не существовало общества настолько неразвитого, чтобы не знать вообще никакой формы собственности. Наоборот, собственность присутствует всюду, где есть человек, она образует ткань-основу всякого общества 153 . Заслуживает внимание вывод Н.Н. Крадина о том, что, регулируя отношения по поводу ресурсов жизнеобеспечения, средств производства, результатов труда, собственность генетически имеет глубокие социобиологические корни и восходит к механизму территориальности, отражающему витальные потребности любого живого организма. При этом «отношения собственности в человеческом обществе могут выступать в форме нефиксированных культурных норм, традиционного права, формализованных юридических отношений» 154 .

Полагаем, можно выдвинуть осторожную гипотезу, что собственность в той или иной форме имманентно присутствует во всей человеческой истории. «Сегодня невозможно подвергать сомнению тот факт, – пишет Ф.А. Хайек, – что росту даже самых примитивных культур предшествовало признание собственности» 155 . Разумеется, формы выражения собственнических устремлений существенно различаются в зависимости от конкретно-исторической обстановки и развиваются вместе с человеческими сообществами. Таким образом, стремление к формированию, накоплению и защите своей собственности укоренено в каждом человеке на уровне подсознания. Поэтому никто не любит платить налоги. Но это происходит не в силу всеобщей испорченности, а потому, что некие внутренние защитные механизмы заставляют человека сопротивляться посягательству на его собственность со стороны кого бы то ни было, включая и государство.

Формализация и определенность налогово-правовых норм должны обеспечивать их правильное понимание и применение. Язык налогового законодательства должен быть общедоступен для восприятия, понятен каждому, рассчитан не на узкого специалиста, а на обычного, «среднего» россиянина. К сожалению, эти аксиоматические требования остаются лишь благими пожеланиями, что порождает многочисленные налоговые споры, ибо очевидно, что две стороны налоговых отношений с противоположными интересами будут толковать всякую неопределенность налогово-правовой нормы в свою пользу. В то же время при рассмотрении налоговых споров, основанных на различном толковании налоговыми органами и налогоплательщиками норм законодательства о налогах и сборах, судам необходимо оценивать определенность соответствующей нормы 156 .

Как отмечалось выше, важнейшее значение в сфере налогообложения имеет закрепление нормы-принципа о том, что «все неустранимые сомнения, противоречия и неясности актов законодательства о налогах и сборах толкуются в пользу налогоплательщика (плательщика сборов)» (п. 7 ст. 3 НК РФ). Однако термины «неустранимые», «сомнение», «противоречие», «неясность» нормативно не определены, носят оценочный характер и, как правило, толкуются судами в публичных, фискальных интересах, что сводит на нет всю позитивность легального существования презумпции о толковании неопределенности налоговых законов в пользу налогоплательщика.