Чтение онлайн

Аргентинский исследователь Мариано Грондона, обобщая опыт своей многострадальной родины, еще с 30-х годов XX века терзаемой экономическими и политическими кризисами, сопоставил отношение этих двух культур к наиболее важным общественным институтам.

Богатство: в продуктивной культуре оценивается как результат личной инициативы и усилий; в непродуктивной — это существующий ресурс, который подлежит распределению, праведно нажить богатство нельзя.

Конкуренция: в продуктивной культуре положительная сила, развивающая стремление к совершенству и росту общественного богатства; в непродуктивной — форма агрессии, угрожающая стабильности и солидарности общества, источник зависти.

Экономическая целесообразность: в продуктивной культуре — бережливость и инвестиции в будущее, в непродуктивной — уравнительное распределение сегодня.

Труд: в продуктивной культуре — общественный долг и главная форма самовыражения, наиболее достойный источник удовлетворения потребностей; в непродуктивной — бремя, неизбежное зло; настоящее удовольствие от жизни лишь вне работы.

Инакомыслие: в продуктивной культуре — важное условие поиска истины и постоянного обновления общества; в непродуктивной — преступление, угрожающее стабильности и единодушию.

Жизнь: в продуктивной культуре то, что я делаю сам, а в другой — игралище непреодолимых сил («бог или дьявол, транснациональные компании, мировой заговор марксистов» — пример М. Грондоны); люди живут в страхе или пессимизме [63] .

Л. Харрисон к этому добавляет, что для стран Латинской Америки характерен низкий уровень доверия, фамилизм (благородство и доверие распространяются на членов семьи или клана, а за ее пределами — иные правила) и централизация, обусловленная необходимостью внешнего социального контроля и подавления преступности, при этом процветающей [64] . Централизация неизменно подавляет творчество, порождает бюрократию, коррупцию и теневую экономику, механизмы которых убедительно показаны Эрнандо де Сото [65] . Отметим, с какими обстоятельствами здесь связаны коррупция и преступность.

Обсуждая строгость этической системы, Л. Харрисон снова ссылается на пример латиноамериканского католицизма, который в отличие от кальвинизма или иудаизма снисходительно относится к греху, допуская раскаяние, искупление и отпущение [66] .

Он также отмечает, что из всех латиноамериканских стран реальная независимость судопроизводства до последнего времени существовала лишь в Коста-Рике.

И далее:

Последнее замечание особенно уместно, чтобы не сложилось впечатление о природной ущербности Латинской Америки. Харрисон пишет об активистах кооперации на Филиппинах, работавших там по международной программе, у которых ничего не получалось, потому что их подопечные не доверяли друг другу и, казалось, могли общаться только в рамках строгой иерархической организации. Они полагали, что это следствие испанского наследия. Но совсем другие люди в совсем другой стране, немцы в Таиланде, работавшие по аналогичной программе, с разочарованием обнаружили буквально то же самое [69] .

Он считает, что иерархическая картина мира и авторитарная власть, патернализм и социальная жесткость — общие черты развивающихся стран, а также стран Восточной Азии (Японии, Кореи, Тайваня), которые почему-то в отличие от других добились успеха в развитии. Есть основания полагать, что это характерные черты традиционного аграрно-феодального общества или его пережитки.

Есть нечто общее в иберо-католической культуре, которая выше оценена как непродуктивная, и в восточно-азиатской культуре на тот момент, когда страны Восточной Азии, начиная с Японии, стартовали в своем пути наверх. Это как раз иерархичность социальной организации и авторитаризм. А также закрытость, которую Западу пришлось преодолевать в свое время с применением силы. Это объясняет, хотя бы отчасти, почему Европа и Северная Америка опередили в развитии Китай, удерживавший лидерство по крайней мере до XV века.

Дальше начинаются различия.

Во-первых, это то, что называют «рисовой культурой», для которой характерны напряженность, систематичность и тщательность труда как условие выживания. Еще совсем недавно голод постоянно посещал эти многонаселенные страны, и семья знала, что лишнего едока ей не прокормить. Отсюда укорененность высокой трудовой морали, привычка все время отдавать труду — конфуцианское трудолюбие.

Во-вторых, общепринятая в этих странах конфуцианская этика. Она предполагает специфические отношения в рамках социальной иерархии — отношения взаимной ответственности. Система Конфуция строится на пяти типах взаимоотношений: 1) отца (учителя) и сына, уважение к отцу — главное достоинство; 2) начальника и подчиненного: покровительство и покорность; 3) мужа и жены; 4) старшего брата и младшего брата; 5) друг к другу. Четыре из пяти рода взаимоотношений предполагают подчинение.

Семья — ячейка доверия подобно фамилизму в других частях света, но здесь и община, и фирма — тоже семья. И нация, как, например, в Японии, тоже своего рода семья во главе с императором. В Китае родственные связи простираются до пятого колена и до третьей степени родства [70] . Отсюда уровень доверия и общности, более высокий, чем, скажем, в Латинской Америке. В первых четырех типах отношений старший имеет обязательства перед младшим, и только при их исполнении отношение подчинения легитимно. В отношении друг к другу царит правило, известное нам еще из Экклезиаста: не делай другим того, чего сам не хотел бы получить от других. Таким образом, конфуцианская этика не допускает произвола, и уже одно это увеличивает радиус доверия.

Конфуцианская этика также поощряет образование. Правда, традиционно образование было направлено на укрепление ортодоксальности и обучение наиважнейшему делу — властвованию, отбору в правящую касту. Вместе с тем продвижение по ступеням иерархии обусловливалось прежде всего ученостью и заслугами, а не происхождением, что обеспечивало определенную социальную мобильность.

В иерархии занятий торговля ставилась на последнее место, ниже сельского хозяйства и ремесла, из-за своей связи с наживой, которая оценивалась отрицательно.

Конфуцианство — очень древнее учение. Поэтому, сообразно обстоятельствам периода своего зарождения и становления, оно проповедовало аристократические, феодальные в широком смысле слова взгляды, презирая хозяйственную деятельность, полагая ее неприемлемой для человека чести. Разве это не похоже на взгляды французского дворянства шпаги накануне революции 1789 года?

В целом конфуцианство признается опорой авторитаризма, иерархии и ортодоксальности. Поэтому М. Вебер в свое время полагал, что оно будет препятствовать развитию в странах его распространения [71] . Любая инновация, по его мнению, может угрожать левым доходам конкретного чиновника. В то же время его оценки не столь однозначны: несмотря на формальное предубеждение против торговли, мотив зарабатывания денег очень силен, материальное благосостояние в Китае ценится выше, чем где бы то ни было, возможно, в противовес принятой идеологии. И это встречается везде и довольно часто, если идеология навязывается вопреки реальным устремлениям.

Уже намного позже, когда успех стран Восточной Азии стал очевиден, исследователи нашли в конфуцианской культуре противоречивые течения: «нейтрализуйте те силы, которые подавляют предпринимательство, прежде всего бюрократическую удавку, и обеспечьте престижность предпринимательства — и вы получите критическую массу мотивации успеха, практически идентичную принципам кальвинизма» [72] .

Но чтобы это случилось, нужны были определенные обстоятельства. Во-первых — вызов. Вызов со стороны внешних сил породил в Японии революцию Мэйдзи, а затем вызовом стало ее поражение во Второй мировой войне. По традиции национальной солидарности и доверия вызов становится здесь мощной силой.