Чтение онлайн

Во-вторых, сложились благоприятные условия на внешних рынках. Рынки Соединенных Штатов и Европы были открыты, на Западе уже создали технологии, неизвестные в Японии. Зато была дешевая рабочая сила, если не оснащенная квалификацией, то аккуратная и дисциплинированная, готовая учиться и осваивать новое. Производство на экспорт стало приносить доходы, которые можно было инвестировать. Так сложилась модель догоняющего развития в ее первом, японском, издании.

В-третьих, Япония уже стала индустриальной страной, но у нее еще были серьезные резервы индустриализации. А на этом пути важную роль могли сыграть и сыграли те свойства японской и вообще восточноазиатской культуры, которые касались взаимоотношений в коллективе. Сложился специфический тип японского фирменного управления, который поражал наблюдателей оригинальностью, хотя был перенесен в индустриальную среду аграрных феодальных отношений, построенных на конфуцианских принципах. И он позволил добиться замечательных успехов в повышении качества и снижении издержек.

Таким образом, успехи Японии в развитии промышленности и торговли, завоевании внешних рынков были достигнуты не вопреки, а благодаря архаичной культуре, адаптированной к условиям массового индустриального производства. А то, что в этой культуре мешало развитию, препятствовало целям правительства и бизнеса, шаг за шагом удалялось или отмирало само. Так удалялись препятствия на пути развития малого бизнеса, работавшего по заказам крупных компаний.

Стоит упомянуть о дополнительных благоприятных факторах: американская оккупация, обеспечившая финансовую стабилизацию по плану Доджа, крупные американские военные заказы во время корейской войны. В самом начале такие импульсы были очень важны.

Соседи имели возможность увидеть плоды японских усилий. Было два варианта — советский, по которому пошел Китай, и японский. Маоистская смесь советского марксизма с конфуцианством оказалась столь непривлекательной, что пришлось отказаться даже от ее внутрикитайского употребления, правда с учетом традиции уважения старших. Остальные повернулись в сторону японцев: они такие же узкоглазые, как мы, и смогли! Значит, и мы сможем.

Каждый придумывал что-то свое: корейцы — чеболи; Тайвань — малый бизнес при протекции государства; Гонконг — британское судопроизводство с китайским духом.

Китай обязан Дэн Сяопину снятием удавки с крестьянства и с ремесла. Здесь огромную роль сыграла энергия аграрно-индустриального перехода, до завершения которого еще остается немало возможностей. А дальше что?

Это видно опять же на примере Японии. К началу 1990-х модель догоняющего развития на основе индустриализации и с опорой на традиционные ценности себя исчерпала. Дальше для постиндустриального развития требовались свобода, индивидуализм, которых в восточноазиатской культуре не было. Те традиции, которые славно послужили японскому чуду прежде и благодаря которым советским командированным фирма «Тойота» представлялась образцовым коммунистическим предприятием, теперь стали тормозом.

Самый известный из живущих ныне японских писателей Харуки Мураками пишет: «Когда я жил в Японии, я хотел только одного — поскорее убраться отсюда! У меня с ней было столько проблем… Некоторые системы здесь я просто ненавижу… Японская экономика достигла в своем развитии потолка — и резко провалилась сама в себя… поколение отцов проиграло, проиграли его экономические приоритеты. Но что особенно грустно — проиграли все японские общественные ценности… Еще десять лет назад Mitsubishi или другие фирмы-гиганты были непоколебимы. Теперь это не так. Особенно в самое последнее время. Молодые люди не доверяют вообще ничему. Они хотят быть свободными. Нынешняя система, общество не принимают таких людей» [73] .

Полагаю, через какое-то время все другие страны Восточной Азии, добившиеся успехов в индустриализации и повышения благосостояния, встретятся со сходными проблемами. Первый сигнал для них прозвучал в 1997 году, когда разразился азиатский кризис. У Китая и Вьетнама больше времени, но и их возможности роста в рамках модели догоняющего развития также ограничены. Рано или поздно страны, вступающие в постиндустриальную эпоху, либо должны будут пожертвовать традиционными ценностями, особенно авторитаризма, иерархии и персонализации всех отношений, либо начнут отставать.

Поэтому, как ни привлекателен восточноазиатский пример догоняющего развития, для России он не подходит: у нас нет рисово-конфуцианской культуры и обзаводиться ею уже не стоит. Да и не получится.

Если говорить о принципиальной неизменности системы ценностей, то пример Испании может служить опровержением, ибо прогресс Испании за последние 40 лет — это в основном результат изменения институтов и культуры.

В 1939 году закончилась кровавая гражданская война, крайне разрушительная. До 1975 года в стране царил режим Франко, проводивший большую часть этого периода политику автаркии. Подвижки начались в 1953 году с подписания Мадридского пакта, по которому в обмен на военные базы США предоставили Испании экономическую помощь (1 млрд. долл. за десять лет) плюс вложили средства в сооружение военной инфраструктуры.

До этого об Испании можно было бы сказать все, что выше сказано о Латинской Америке. И сейчас изменилось далеко не все. Тем не менее происшедшие изменения колоссальны. Вот что говорят другие авторы об их причинах.

1. Экономические реформы, к осуществлению которых побудили США и МВФ: либерализация экономики, девальвация песеты, сокращение бюджетных расходов и привлечение иностранного капитала. Шаг за шагом пошел процесс отказа от автаркии к открытию экономики, интеграции с Европой.

В 1959 году был принят стабилизационный план. Его выполнение привело к тому, что в 1961–1973 годах экономика Испании росла со среднегодовым темпом в 7 %, промышленность — 9 %. Начался туристический бум; в 1958 году было всего 3,5 млн. туристов, в 1978-м -54 млн., которые потратили в стране 16,8 млрд. долл., создав 10 % ВВП [74] . Помогла девальвация песеты.

Одновременно поток испанских мигрантов потянулся в Германию и во Францию. Переводы заработков составили до 25 % поступлений от туризма. Еще более важно, что эти люди увидели жизнь других стран, более свободных и процветающих.

Иностранные инвестиции уже в 1960-е годы составили до 20 % валовых инвестиций. Из 500 крупнейших компаний в 188 был иностранный капитал. В этих компаниях росло новое поколение испанских менеджеров и специалистов, приобщенных к иной деловой и технологической культуре.

Сократилась доля занятых в сельском хозяйстве — с 50 % в 1950 году до 20 % в 1990 году. Индустриализация проходила и здесь: взгляды промышленных рабочих формировались иначе, чем у их крестьянских родителей.

Стоит еще отметить программу стимулирования индивидуальных домовладений: сейчас в них живет более 70 % испанских семей, получивших индивидуалистические мотивации.

Стало более равномерным распределение доходов: в год смерти Франко 4 % богатых семей контролировали около 30 % всех доходов страны. К 1980 году пропорции изменились — на 10 % самых богатых 24 % доходов, примерно как в других странах Европы.