Чтение онлайн

– У вас такое выражение лица, Алексей Вячеславович, будто вы на что-то обиделись.

– Обиды – это не рационально, - ответил тот. – Правильно, Ваня? – подмигнул нахохлившемуся в уголке лаборанту. – Ты вот, обижаешься на меня?

– Обижаться надо на самого себя, - проговорил Ванечка заученно.

– Видите, с какой убежденностью юноша цитирует праведную чушь, - усмехнулся Прошин.

– Почему же чушь? – спросил Лукьянов.

– Потому что я не видел еще ни одного человека, обидевшегося на самого себя.

***

Приглашений на встречу Нового года поступила уйма; приглашали всякого рода знакомые, Таня с Андреем, родственники. Но ехать никуда не хотелось. Как обычно, перед праздником у него испортилось настроение; вернее, не то, чтобы испортилось, а пропало настроение праздновать, и, пребывая в тишине квартиры, он испытывал горькую, торжественную сладость своей отделенности от мира людей, похожую на смутное приближение к мудрости. В такие минуты ему казалось, что по–настоящему понять людей можно лишь вдалеке от них, от их веселий и застолий, наедине с собой припоминая лица, слова, поступки и постепенно, будто кусочек за кусочком очищая икону от черных, непроглядных слоев, открывать характеры, оголять чувства, постигать тайный смысл человека – его души, его жизни.

Итак, он готовился встретить Новый год в компании Второго, относящегося к его затее равнодушно–положительно. Но вечером раздался телефонный звонок. Звонил школьный приятель Валера Успенский – ныне популярный артист кино и театра. Валера также приглашал… И Прошин внезапно для себя согласился.

«Наклюкаюсь», – решил он и, прихватив Второго, поехал.

Дорога к дому Валеры лежала долгая и муторная. До метро Прошин решил пройтись пешком, к тому же пробиться в троллейбус было невозможно: народ гроздьями висел на подножках.

Метро тоже было переполнено. Прошин едва влез в вагон, прижимая к груди портфель с бутылками. Он проклинал все на свете. Однако постепенно озлобление сменилось у него мрачным философским спокойствием, и, пристроившись в уголке возле двери вагона, он угрюмо разглядывал публику, размышляя:

«Надо же… Вся эта масса людская – будущее кладбище. Пройдет каких–нибудь лет шестьдесят – и…» Он представил скелеты, висящие на поручнях, тряся черепами, спорящие об освободившемся месте, читающие газеты, и усмехнулся. Но усмешка не очень–то и получилась: в плане конечной перспективы он мало чем отличался как от тех, кто ехал сейчас рядом с ним, так и вообще от всего прошлого и настоящего населения планеты.

Напор бодрой толпы вынес его на платформу. Пуговицы на пальто – как ни бывало, на портфеле – царапина. Пока он с тоскливой растерянностью оценивал ущерб, его оттеснили от выхода. Двери шипели, не в состоянии захлопнуться. Желающих было много.

– Осторожно, двери закрываются, – сказал динамик приятным, записанным на пленку голосом.

В вагон, выдергивая застрявшую между чьими–то животами сумку, протиснулась женщина. Прошин, решивший подождать следующий поезд и вставший поэтому поодаль, с изумлением признал в ней Ирину. Знак судьбы…

– Граждане, – сказал динамик грозно, – отпустите двери! – Это был уже голос машиниста.

Алексей ожесточенно заработал локтями. Он был обязан попасть в этот вагон! Неслась ругань. Под шумок кто–то основательно пихнул его кулаком под ребра. В створки дверей вцепился, раздвигая их, изрядно подвыпивший дядя. Прошин напирал на него сзади, помогая. Но дядя передумал.

– А ну… к черту! – сказал он и убрал руки.

Створки щелкнули, поезд дернулся и воющей голубой стрелой вонзился в арку тоннеля. Прошин возмущенно ругнулся на дядю. Перрон взорвался заливистым хохотом. Он непонимающе оглядел смеющихся людей и тоже невольно улыбнулся. А затем сел на скамью в мраморной нише и, закрыв лицо ладонью, смеялся долго и самозабвенно. Все кончилось. Да и зачем ему эта капризная девочка? Он ведь хотел не ее, он хотел Олечку – любящую его, наверное, и поныне, невозвратимую… Да, все кончилось. Все. Если не считать боязливого, робкого сомнения где–то в глубине: а вдруг, если все–таки нужна ему именно она, Ирина?!

Прибыл он с некоторым опозданием. Веселье, судя по звону посуды и доносившимся голосам, уже бушевало вовсю. Последовали объятия, рукопожатия, и вскоре Прошин был усажен за стол по соседству с очаровательной и обезоруживающе коммуникабельной особой, представившейся, как Анечка.

В дымном праздничном гомоне, ковыряя вилкой утку с моченым яблоком, Прошин обозревал собравшихся. Компания делилась на три части. Часть первую составляла богема, то есть коллеги по театру с женами или подругами, режиссеры и прочие сопричастные к искусству. Часть вторую комплектовала публика из сфер более приземленных, но не менее значимых по общественному своему статусу, вкратце: распределители дефицита. Услуг и товаров. В частности, восседали за столом два председателя кооперативов: жилищного и гаражного. Особа, представившаяся как Анечка, имела высокую квалификацию парикмахера и, кроме того, специалиста по вопросу облысения и как с ним бороться. Третью часть составлял Прошин. Он был просто друг детства знаменитого Валеры.

– Театр отмирает, друзья мои, – говорил раскрасневшийся молодой человек, сидевший рядом с Анечкой. – Я не собираюсь ничего доказывать, это ясно и так.

– Ну, знаете… – морщился режиссер напротив, вонзая вилку в кусок семги. – Это – какой театр…

– Ставим три ремонтных эстакады, – сообщал председатель гаражного кооператива квартирному председателю. – Вполне достаточно.

– С кузовами у нас… – вздыхал человек из автосервиса под обворожительным взором кинозвезды. – Для вас, конечно, решим, но месяца через два…

– Просто не знаю, что делать с Сашком, – жаловалась Прошину Анечка, кивая на раскрасневшегося молодого человека. – Уже завтра ему на работу. Сдавать макет. Эти газеты… Пишет, пишет…

Молодой человек был, очевидно, ее мужем.

– Литератор? – озабоченно спрашивал Прошин.

– Журналист и писатель– сатирик.

– Ого.

– Театр отмирает, – бубнил Саша.

– Сашок, хватит о театре, вот – познакомься… Э–э… как вас зовут?

– Алексей.

– Очень приятно. – Саша протянул руку. – Леша, вы артист? Театра? Каково ваше мнение?

– Отмирает, – сказал Прошин. – А может, и нет… Я не артист. Хотя…

– Ну, все равно, – напирал Саша. – Ваше мнение?

Прошин взглянул на собеседника. Редкая рыжая бороденка, круглое рыхлое лицо, маленькие голубые глазки…

– Отмирает, – сказал с запинкой.

– Ну, знаете… – сморщился режиссер, поддевая кусок горбуши.

– Пойдемте покурим, – предложил Саша Прошину. – А то я что–то… устал.

– Да сидите вы! – возразила Анечка.

Однако Саша потянул Прошина за рукав, и они вышли. Правда, зачем он позволил себя увести, Прошин так и не понял. Это была глупость, и все. Курить он бросил, и потому пришлось столбом выстаивать подле Саши и, кивая как китайский болван, выслушивать рассуждении я о деградации театра, о современной пьесе как таковой, еще о чем–то наболевшем… Прошиным овладевала тоска. Собеседник курил и говорил взахлеб, как после длительного словесного поста и столь же тяжкого воздержания от никотина. Главная же беда Саши, а вернее, Прошина, заключалась в том, что литератор никак не мог, докурив сигарету, закончить начатую мысль. Как правило, либо очередная тема кончалась на середине очередной сигареты, либо очередная сигарета кончалось на середине очередной темы. Но все–таки чудесный миг, когда и то и другое совпало, настал. Саша поправил галстук, откашлялся, отчего кадык заелозил взад–вперед по его жилистому, плохо выбритому горлу, и бодро произнес: