Чтение онлайн

– Я в нем не уверен, скажем так. А возьму деньги – возьму ответственность. Это я тебе по–родственному… То есть я от денег вроде пока отказываюсь… А ты пользуйся, а? Блеск предложение?

– Я постараюсь, – сказала Татьяна. – Только если это не во вред Соловьеву.

– Да что ты! – воскликнул Прошин. – ему–то как раз на пользу!

Ужин закончили молча. Молчание это было отдаленно неприятно Прошину, но от сумел занять себя, отстранившись размышлениями: как вести разговоры с медиками, что скажет Бегунов, поможет ли действительно Татьяна? Затем, споткнувшись на ее имени, спохватился. Заулыбался, завязал болтовню о том о сем, недоуменно, вторым планом, смекая, что пытается о, пошлость! – расположить ее к себе, как нужного дядю; вернулся к анализатору, напомнил… Вскоре, окончательно отойдя, взвинтив себя рожденной в потугах веселостью, обнял Таню, поцеловал… И отстранился: изо рта ее пахло едой.

Пауза была ничтожной, миг…

– Мне пора, – неожиданно сказала она, поднимаясь. – Ты накормлен, я спокойна.

Он вновь отрезвленно, тяжело и постыдно осознал их полное понимание друг друга.

– Как хочешь…

– Не хочу, – сказала она. – Ваше приказание, мсье любовник, будет исполнено.

«А ну все к черту!» – Прошин проводил ее до дверей, стараясь погрузиться в пустоту мыслей.

* * *

Утром он приехал на работу, посидел в кресле, перебарывая привычное в этот ранний час кабинетного одиночества желание закурить; дождался, когда мертвые провалы окон лабораторного корпуса оживут, осветившись; наполнятся силуэтами людей, и ткнул наконец пальцем в кнопку селектора, под которой меленько было выведено: «Михайлов».

Мнение о Михайлове сложилось у Прошина давно, бесповоротно и формировалось оно так: коммуникабельный нахал, успешно изображающий трудолюбие.

Главный противник явился незамедлительно. Главный противник процветал. Твердая уверенность в себе придавала его энергичной, до блеска выскобленной физиономии гордое высокомерие и ироничность. Он был безукоризненно причесан, одет в отлично сшитый костюм, и от его шевелюры распространялся пряный запах одеколона, настолько пряный, что Прошин не выносивший резкой парфюмерии, приоткрыл форточку.

Михайлов расстегнул пиджак и артистически устроился в кресле, закинув ногу на ногу. На подошве его ботинка Алексей заметил прилипший окурок.

– Я закурю? – спросил Михайлов, закуривая.

– Друг мой, ты, как я информирован, собираешься в Ригу?

– Да… – скорбно отозвался Михайлов, играя кончиком широкого попугаистого галстука. – Работа.

– Судя по тону, подобная поездка тебе не импонирует?

– Странные какие–то фразы… – Михайлов сдувал табачным дымом перхоть с лацкана пиджака. – Надо ехать – еду!

– Так–с, – процедил Прошин. – Выверенный ответик. Тебе фатально везет последнее время… Путешествуешь. По просторам отчизны, а потом и того – на целый год в Австралию. Счастливчик, а?

– Я уезжаю не прохлаждаться, а работать, – строго изрек Михайлов. – А там уж счастливчик или нет – какой есть…

– Приятная работа – исправлять заранее известные ошибки, – философски заметил Алексей.

– Как ты сказал? – спросил Михайлов сухо.

– Заранее привнесенные в работу ошибки, – поправился Прошин.

– Не понимаю… – Михайлов снял очки и начал протирать их стекла с таким усердием, что рисковал протереть в них дыры.

Прошин выждал паузу. Сообщил доверительно:

– Аппаратура–то продуманно выведена из строя. Поработала она, сколько могла, и теперь ты, паразит, едешь за счет НИИ прогуляться, зная, как и что исправлять. А НИИ платит заказчику штраф, тебе на дорогу, жратву и мелкие удовольствия.

Михайлов потемнел, как ужаленный.

– Слушай, друг Леша, – сказал он неуверенно, но злобно. – Ты… выбирай слова. За такой поклеп можно и…

– А это не поклеп, – мягко перебил Прошин. – Это констатация печального факта. Ты поставил в генератор технологическую, не покрытую лаком печатную плату. Ты надеялся на балтийские туманы, друг Михайлов, и черные твои надежды оправдались.

– Ч–чушь какая–то! – Михайлов рассматривал мысок своего ботинка. В лице его было что–то бесстрастно–козлиное.

– Ах, Михайлов, нехорошо.You are a shady type.

– Что?

– Я говорю темная ты личность, преступный тип. Диверсант. Почему же ты английский не изучаешь? А еще в Австралию навострился. Ты вообще–то что можешь сказать? Ит из вери нессесери бат итс вери диффикульт, да?

Михайлов деланно засмеялся. Прошин тоже.

– Да, – коварно улыбаясь, продолжал Алексей, – все тайное становится явным. Права пословица. Ворюга ты брат и вредитель.

– Это наглость, – задумчиво сказал Михайлов, пуская колечки дыма в потолок.

– Это откровенность, – столь же задумчиво отозвался Прошин. – И мы часто путаем ее то с наглостью, то с лестью.

– Но все нуждается в доказательствах, извиняюсь… – Михайлов расплылся в улыбке, но глаза у него были маленькими и злыми.

– В доказательствах? – изумленно спросил Прошин. – А вот тут уж ты братец, воистину наглец! Впрочем, доказать труда не составит. И будет это выглядеть так: иду, сообщаю, дело оперативно проверяется…

– Ну и… – произнес Михайлов дрогнувшим голосом, – что ты хочешь… по этому поводу… например?

– Да успокойся, – милостиво отмахнулся Прошин. – Никуда я не иду и ничего не сообщаю. А ты бери бумажку и пиши заявление на имя директора.

Михайлов, поколебавшись, взял авторучку.

– Во–первых о своих художествах. – Прошин сверлил его затылок неподвижным взглядом. И поподробней, пожалуйста.

После непродолжительных пререканий Михайлов накропал несколько предложений. Закончил: «…в чем и сознаюсь».