Чтение онлайн

– Мне… приказано ехать?

– Ага. Часам к пяти подходи к машине.

Сергей ушел. Прошин разобрался с международной перепиской и призадумался. Его неожиданно привлекла мысль о поездке в Крым. Почему бы не поехать самому? Но с кем? А если с Серегой? Вспомнить молодость? Эх, как они отдыхали раньше! Раньше, когда действительно были друзьями, когда жили настоящим и весьма насыщенным событиями днем, когда будущее рисовалось в сверкающих красках дорогих вещей и далеких стран… Нет, теперь они, чьи мечты давно воплотились в обыденность, не те, и прежней общности в совместном отдыхе не будет. Но с кем тогда? Вот был бы Роман… Хотя с ним тоже как–то… скучно. Ну, а с Ворониной, если та согласится? Ого, интересно! Поехать с этой пай–девочкой. Да еще отбить ее у Сереги, ха–ха–ха! А ведь в самом деле мысля оч–чень оригинальная, и почему не попробовать?

В два часа он пообедал и до пяти играл сам с собой в «самолетики», поражая стреляющим из–под пальца карандашом нарисованные на бумаге крестики. Затем отправился к машине.

Глинский уже сидел там, скучая. Подбежал Зиновий. Дыша портвейном, произнес напутственную речь о технике безопасности в обращении с карающим устройством «клешня» – и поехали.

В шесть часов вечера, одетые в кимоно, Сергей и Прошин прыгали на батуте – разминались. Затем присели отдохнуть в уголке, прислонившись к прохладной, обитой кожаными матами стенке. Прошин достал из сумки банку виноградного сока и, сделав глоток, замычал от удовольствия.

– Слушай, Серж, – сказал он лирически–воодушевленно.
– Помнишь, как мы сюда ездили раньше? Три раза в неделю, как повинность отбывать… И были ребята – самое то… Может, нам снова… начать?

Сергей уловил многозначительность и усмехнулся.

– Вряд ли… И насчет дзюдо вряд ли, и… насчет каратэ…

– Значит, ты здесь только из–за того, чтобы я с тобой отправил Воронину? Потакаем капризу? Взятка присутствия?

Глинский молчал, щурясь от нестерпимо яркого люминесцентного света, затопившего зал; смотрел, как, сверкая лодыжками, взлетают вверх ноги… вскрик… звонкий удар о ковер…

– Ты онемел?

– Да! – Глинский с вызовом поднял на него глаза. – Да, я сам по себе. И ищу свое окружение. А быть с тобой… прости – значит быть одному. И вообще с тобой – смейся не смейся – страшно.

– Да разве я вурдалак какой, деточка? – улыбнулся Прошин. – Съем тебя? Дурак ты! Прибился к стаду: оно большое, глупое, и в нем не боязно. Раскрыть тебе шире глазенки?
– Прошиным начинало овладевать раздражение. – Раскрываю. Ты думаешь в науке переворот устроить? Не будет его. Ты дерьмо. Как и я. И не суйся в творчество свиным рылом, не ваш это удел, мсье. Лучше командуй и держи в кулаке творящих, и ставь перед ними задачи… Вот он – смысл. И еще. Дыши воздухом, ешь икру, а не сосиски, пей не чаек пресный, а то, что сейчас, – свежевыжатый сок. И езди… не в набитом метро, а в машине, да так… три нуля впереди на номере и телега соответственно… А чтобы не жиреть, раз в недельку сюда: батут, коврик, бассейн, банька; вход строго по пропускам. А все твои сомнения и фокусы – это, Сереженька, от большого незнания жизни. Будь здоров! – Он взболтнул сок и поднял банку на свет. – Да разольется сия благословенная жидкость по периферии наших грешных телес…

«Этот Поляков действительно задавил меня, – подумал он с неприязнью. – Скоро начну говорить его голосом…»

– Ты знаешь… – сказал Сергей, вставая, – я пойду…

– Сейчас, – ответил Прошин. – Одна просьба, ладно? Маленькая схватка. И уйдем вместе.

Сергей принял стойку. Прошин тотчас ухватил его за рукав и за плечо кимоно. Победить Глинского для него, мастера спорта, труда не составляло, и так называемая схватка была игрой кошки с мышью.

Он топтался на плотной соломе татами, изредка пугал Глинского имитирующими подсечку выпадами ноги, с досадой уясняя: ничего не вышло, Сергей утерян, и клешни тех убеждений, которыми он пытался удержать первого и последнего друга, и на этот раз щелкнули, ухватив пустоту.

«Я был грязной ступенькой для него, – думал он. – Ступенькой, на которую надо шагнуть, чтобы, оттолкнувшись, рвануть на чистую, повыше… Но подошвы–то у тебя грязные! И не отмыть их тебе!»

Ярость бичом полоснула Прошина: защекотало в носу, свело скулы… И вдруг от подсечки Глинского колено его пронзила боль, ковер ушел из–под ног, и только в последний миг, уже в падении, он переменил захват и, перекинув ворот противника вокруг шеи, провел «удушение».

Они повалились на ковер вместе. Прошин, сжав зубы так, что шумело в ушах, мертво держал воротник, сдавливая Глинскому предплечьем сонную артерию.

– Пу…сс...ти, – прохрипел тот, кося страдальчески застывшими глазами.

Прошин словно вынырнул в действительность. С трудом разжал белые, онемевшие пальцы. Какое–то затмение… Открылось: несколько секунд – и он бы задушил…

Растирая горло, опоясанное багровым рубцом, Глинский тяжело привстал. Ноги его не слушались.

– Извини, – бормотал Прошин. – Я не хотел… я…

Сергей, оторопело крутя головой, отправился в раздевалку.

– А бассейн? – крикнул Прошин. – Слышишь? А баня?

Тот остановился. Сказал почти неслышным, сорванным голосом:

– Я… пойду. Прощай. Я… поеду с Наташей?

– Не знаю, – отвернулся Прошин.

Выждав время, он поплелся в сауну. Настроение было мерзким, ушибленное колено ныло, и, машинально вытирая пот с лица, он долго сидел в каленом пару на горячей скамье, определяя себя: «Отталкивающий, ущербный тип, злобный, паршивый ублюдок… А в чем ущербный? И чем отталкивающий?»

«Не бери в голову, – увещевал Второй. – Или вот что. Запутайся вконец. Чтоб надоело. И плюнь. Ага? Помочь? Может ты не Серегу сегодня душил – себя?..»

* * *

С банкой черной икры, копченым осетром и с ящиком «Хванчкары», в очередное воскресение Прошин отправился к Полякову. Угощение стоило приличных денег, но Прошина более занимала реакция товарища, оказавшаяся более чем восторженной.

Стояла июльская жара, в квартире были подняты портьеры, и комнаты заполонило солнце. Тополиный пух летел с улицы, забивая москитные сетки на окнах.

Поляков, отчего Прошину было как-то неудобно и странно, легко клюнул на легенду о приостановленном проекте анализатора, не удосужась проверить предложенную ему версию. Такой безоглядной доверчивости в своем компаньоне Прошин не предполагал, хотя не раз убеждался: самые легковерные люди – это, как ни парадоксально, жулики. Неудобство, однако, было недолгим: в борьбу с совестью вступил Второй и, как всегда, быстренько ее нокаутировал. В чем-то Второй был прав. Прохвост, надувающий прохвоста и сострадающий при этом жертве, смешон, а пресловутое джентльменство между негодяями – липа. Пусть уж все будет по правде…