Чтение онлайн

– Нельзя мне… - взмолился Ванечка, бухнувшись перед ним на колени. – Отец – убьет! Я и в институт технический начал готовиться…

– Ладно, - тяжело согласился Прошин. – Оставайся, черт с тобой. Но учти: еще одно недоразумение, будешь лететь отсюда дальше, чем видеть… - Он перебирал расчеты Авдеева, раскладывая их по нумерации. – В инженеры он решил податься! Пороху не хватит, старанья. Ты же сачок. А на инженера надо еще как учиться! В гуманитары тебе тоже путь заказан. По причине поросячьего уровня интеллекта. Тебе одна дорога – в зону. За проволоку.

– Зачем оскорблять-то? – спросил Ванечка хмуро, поднимаясь с колен. – Это я пока – ноль. А там – посмотрим…

– И пока ноль, и в будущем ноль. – Прошин не отрывался от черновиков диссертации, раздумывая, где бы их перепечатать. – И из заколдованного круга этой цифры тебе не выбраться. А если выберешься к теплому кабинетику, на начальственную должность, то исключительно через грехи тяжкие.

– А про вас-то в лаборатории похожее говорят, - сказал Ваня и, перепугавшись, перевел свои слова в донос: - Чукавин волну пускает… Воруете, г-говорит вы…

Прошин даже растерялся.

– А ты веришь? – поинтересовался он после некоторого замешательства.

Ванечка гадко улыбался.

– Откуда мне знать? Вы меня в долю не звали…

– Тэк-с! – Прошин вскинул голову. – Гражданин Лямзин, - строго сказал он. – В лабораторию я вас допускать опасаюсь. И потому назначаю на новую должность. Секретаря-машинистки. Вам придется научиться печатать.

– А я умею, - радостно сообщил Ванечка.

– Одним корявым пальцем?

– Не, двумя руками. У меня мать раньше машинисткой работала. На дом халтуру брала… Ну, я ради хохмы и… научился.

– Ну-ка… - недоверчиво покосился Прошин, подвигая ему машинку. – Продай талант…

Ванечка заправил лист бумаги и довольно бойко забарабанил по клавишам.

– Чудесны твои дела, Господи… - произнес Прошин, глядя на его маленькие потные ручки с коротко подстриженными ногтями. Положил на каретку механизма рукопись. – Вот. Перепечатаешь и перечертишь. Графики – цветными фломастерами. Они в столе. Да ты и сам, небось, знаешь, где тут что лежит, бандюга. Но то, что ты печатаешь, никто видеть не должен. Документы совершенно секретные. Проболтаешься – пойдешь под суд. Статья за номером семьдесят пять. Информирован о таковой?

– Разглашение тайны! – ахнул Ваня, проникаясь важностью момента. – А Чукавину… тоже нельзя?

– Семьдесят пятая статья, - повторил Прошин зловеще.

Затрещал селектор. Говорил Бегунов. Прошин включил громкую связь, и голос директора заполнил кабинет.

– Леша, зайди ко мне, звонил зам министра…

– Я ухожу, - бросил Прошин Ванечке, подавленному от услышанного, от своего условного прощения и вообще от обилия впечатлений. – Никого не впускать, на звонки – ни гу-гу. Сиди тихо, как дерьмо в траве. И попробуй спереть отсюда хотя бы одну скрепку, гаденыш! Сгною!

– А мы все же одинаковые, - вдруг ни с того ни с сего брякнул Ваня.

– Это почему? – вскинул брови Прошин.

– Ежели б вы такой были, как Чукавин и они все… - Он кивнул на лабораторный корпус. – Вы б меня продали. Заклевали.

– Я не такой, как они, - сказал, поразмыслив, Прошин.
– Верно подметил. Но и не такой, как ты, не обольщайся. Если бы я был такой, как ты, я продал бы тебя с патологическим удовольствием.

– Ну, я извиняюсь, конечно… - пробормотал Ванечка.

Он дождался того момента, когда Прошин удалился и, открыв ящики стола, обследовал их. В одном из ящиков россыпью валялись пластинки жевательной резинки. Ванечка задумался: брать или не брать? А вдруг, и здесь подвох? Но вряд ли… Да и потом всего одну штучку… Помучившись мимолетными сомнениями, он все же не утерпел и сунул резинку в рот. Затем – еще одну в карман. Прочитал, запинаясь, вслух, фразу из диссертации:

– При влиянии же апертурных рассогласований в системе с ненаправленными ответвителями, отраженная волна удовлетворяет закону Снелла, и ее энергия сфазирована так, что практически целиком направлена к оконечной нагрузке синусоидального фидера. Ха! Непонятно, но здорово! – заключил он со смешком, но, вспомнив о статье, помрачнел и вставил в машинку чистый лист бумаги. Затем взмахнул, как пианист, руками над клавишами, но тут узрел на вешалке куртку Прошина.

Карманы куртки, как выяснилось, пустовали.

– С собой все носит, - прошептал Ваня, примеряя куртку. Была куртка невесомой, теплой, пахло от нее дорогим одеколоном…

– От, сука! – выразился он то ли по поводу куртки, то ли по поводу Прошина, то ли себя лично. Затем набрал номер гаража и попросил отца. – Бать, - кашлянул, - мое вам… А меня из лаборатории-то перевели …- И, насладившись растерянностью на другом конце провода: - В международный отдел! С иностранцами работать буду! Как за какие достоинства? За добросовестный труд. Ты… трешник мне не подкинешь? С Веркой сегодня в кино намылились… Взаправду пятерик дашь? Ну, ты, бать, человек! Тогда я мигом к тебе и обратно. Ага. Иду, бать. Ага…

***

Каждую субботу Прошин взял себе за правило посещение секции каратэ – вспоминал молодость. Секция считалась закрытой, сугубо ведомственной, но тренер – давнишний, еще со школьных лет, приятель – устроил пропуск. В секции кроме зала с татами, гирями и тяжеленными мешками с песком, висевшими на канатах, имелись также бассейн, сауна и батут.

От четырехчасовых занятий он получас громадное удовольствие: мышцы наливались силой, походка становилась пружинистой, легкой, а после сауны тело охватывала истома свежести и здоровья.

Одно было плохо во всех этих физкультразвлечениях – недоставало компаньона, а публика, собиравшаяся в секции и состоящая главным образом из профессионалов, Прошина не привлекала. Созрела идея пригласить Полякова.

Услышав о каратэ и прочих ужасах, тот поначалу отнекивался, но затем, соблазненный бассейном и сауной, согласился.

В секцию он прибыл с ящиком чешского пива; Прошин же, стоявший ныне на здоровых позициях спортсменов, удовлетворился квасом – ледяным, крепким; от него щекотало в носу и наверстывались слезы.