Чтение онлайн

и плуг, с землей сроднившийся исконно,

по жирной пашне выводя устав;

всю корневую светопись дубрав, —

и отпуская в мир самозаконно, —

 

пишет Андрей Бауман в журнале «Интерпоэзия» (2010, № 3). Перефразируя Пушкина, скажу, что ботаника тут плохая (и к хвойности и к широколиственности эта придорожная трава с мелкими цветочками имеет весьма косвенное отношение), — но в чем, позвольте, состоит призванная ее компенсировать смелость поэзии? В реанимации оборота «жирная пашня», веющего деревенской прозой образца даже не 1960-х, а 1920-х, каким-нибудь Пантелеймоном Романовым? В оксюмороне «сроднившийся исконно» («исконно» = «изначально», сродниться — вступить в родство с тем, с кем в родстве изначально не состоял)? В ритмическом рисунке и аллитерационных ходах, позаимствованных непосредственно из строк Александра Сергеевича про то, что роняет лес багряный свой убор? В том, что, по точному смыслу образа, из речи с ее «шумящим гулом» (отличающимся, должно быть, от другой разновидности гула, бесшумной) производится покой, в следующей строфе обращающийся, напротив, в «первый и последний разговор» и «стрельчатоголосый хор», то есть в речь же, но лишенную гула и нрава, с упраздненной индивидуальностью?

 

Временами в морозной пыльце рассвета

различимы отчетливо силуэты —

перекрыты крест-накрест единой датой:

с сорок первого года по сорок пятый.

 

<…>

 

Не приедет к их загрубевшим женам

почтальонша с древненьким капюшоном,

ставя штемпель сухой на слепом конверте.

Не проснется выводок жадный смерти,

 

щебеча все быстрей в пулеметных гнездах;

заградительной пулей не чиркнет воздух,

не проглотит в свою мясорубку СМЕРШ их,

ибо все справедливо внутри умерших, —

 

пишет Андрей Бауман в журнале «Дружба народов» (2010, № 5). Тут уже впору не Пушкина вспоминать, а Расула Гамзатова и прочий поминальный тренд позднесоветской поэзии. Но в чем здесь самостоятельность автора? В том, что пять лет войны спрессовались у него в единую дату? В том, что дата хоть и единая, но расположена крест-накрест (но как?)? В том, что почтальонша в качестве живой (?) детали наделена «древненьким капюшоном» (видимо, дальним родственником ветхого шушуна, потому что к чему он тут — понять сложно), да еще и штемпелем, который вообще-то развозящим почту почтальонам вовсе не полагается? Или, наконец, в философическом выводе насчет справедливости внутри умерших, которая после смерти уберегает их от смертельной опасности погибнуть вторично?

 

Во дни сомнений

во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины

словно темную воду я пью помутившийся ворованный воздух

мылкость в легких необыкновенная

мое дыхание уже легло на стекла заблудившихся трамваев

и я стою как Пирр во время чумы

и слежу полет шмеля над гнездом кукушки

и чувствую себя чайкой по имени Дядя Ваня

выпавшей из дворянского гнезда

в вишневом саду расходящихся тропок, —

 

пишет Андрей Бауман в журнале «Нева» (2010, № 1), в тексте под названием «XXI век». Тут бы и придраться особо не к чему — если б не то обстоятельство, что тренд, имитируемый этим стихотворением (оно приведено целиком), не имеет никакого отношения к XXI веку: это центонная поэзия 1980-х, давно сданная в архив даже ее собственными изобретателями Иртеньевым и Кибировым. Впрочем, дальнейшее течение подборки в «Неве» показывает, что ни Пушкиным, ни Гамзатовым, ни Иртеньевым и Кибировым число литературных трендов, от которых свободен Андрей Бауман, не исчерпывается: например, стихотворение «Пейзаж с влюбленными», с его строчками:

 

Берут от жизни полной горсточкой,

Вдыхают свет.

А смерть, постукивая тросточкой, —

За ними вслед, —

 

понапрасну тревожит тень Арсения Тарковского («когда судьба по следу шла за нами»), и это я еще не спрашиваю, отчего и в каком смысле (помимо необходимости вписаться в размер) полная горсть, чтобы ею брать от жизни, уважена у Баумана уменьшительно-ласкательным суффиксом. Чем из всего перечисленного прельстилось «дебютовское» жюри — не могу знать, вполне возможно, что чем-то и вовсе иным: степень родства процитированных выше стихотворений настолько отдаленная, что в четвертой или пятой журнальной публикации вполне могло бы обнаружиться что-нибудь еще, совершенно непохожее; есть ведь, в конце концов, и такие манеры письма, за которыми несамостоятельность мысли и корявость формы несложно замаскировать. Но вот неподлинность и неискренность маскируются плохо.

 

 

II

 

На фоне такого лауреата «Дебюта»-2011 объявленные неделей раньше итоги премии «Литературрентген» производят особенно сильное впечатление — и даже без поправки на возраст, хотя творческая эволюция не только 21-летнего лауреата, Ксении Чарыевой, но и соперничавших с нею в финале 24-летнего Андрея Черкасова и 25-летнего Кирилла Корчагина явно еще только начинается (все трое, замечу справедливости ради, бывали и в длинных списках «Дебюта», Корчагин даже и в коротком). Занятно, что и Чарыева однажды начинает с луговой травы, как и Бауман, — но насколько это другой луг! Цитировать нужно полностью, потому что каждая деталь обретает всю полноту смысла лишь в контексте целого, — неслучайное свойство для настоящей поэзии.

 

Помнишь, отпускали, едва прибрав,

Клали поперек лобового света.

Полдень, и луг накрыт трав. Ты прав,

Я все еще ненавижу тебя за это.

 

Стаял и сквозь пальцы стек номерок

К гардеробу, зреющему в прицеле:

Мы смыкаемся в левом верхнем углу метро

В корне из четырех смущенных портфелей.

 

Желвь, ужаленный жучьим же жалом жук,

Теплый бережный жребий коротколапый,

Изумленно сквозь нёбо твое гляжу

На пустеющий эскалатор.

 

Константинополь и Чернобыль, пыль и небыль, скат,

Такс покидают его приступки,

Окулисты, блюющие невпопад,

Малолетние проститутки.

Можно вернуться, когда простят,

Если остатки хрупки?

В межвременной одноместной шлюпке

Можно двоим назад?

 

Общеизвестно, но приходится снова и снова напоминать в разговоре о современной молодой поэзии: великие предшественники мешают эпигонам и помогают индивидуальному голосу. Легкий аграмматизм оборота «луг трав» в сочетании с предикатом «накрыт» отсылает к державинскому: «Где стол был яств, там гроб стоит» — но не затем, чтобы заемными стилистикой и образностью прикрыть отсутствие собственных идей, а ради необходимого здесь и сейчас дополнительного расширения смыслового поля, а заодно и как выведение еще на один уровень центральной в стихотворении темы обратимости времени. В основе текста очень ясное юношеское переживание ушедшего школьного отрочества, в которое хочется вернуться — на расстояние, для взрослого человека почти неразличимое: полдень, тоскующий по утру, — редкий сюжет для лирического стихотворения, куда чаще право голоса имеет «прощальный свет зари вечерней». Но острота этого переживания у Чарыевой в том, что гадательная возможность такого возвращения обсуждается на фоне определенной временной обратимости гораздо более крупных масштабов — как исторической (Константинополь и Чернобыль), так и, скажем, кармической: «отпускали, едва прибрав» — похоже, реинкарнация (эта чрезвычайно отвлеченно описанная смерть позади противопоставлена вызывающе вещной смерти впереди — гардеробу, анаграммирующему слово «гроб», предуготованное державинской аллюзией). Временная обратимость оборачивается обратимостью пространственной, взаимным переходом внутреннего и внешнего: платформа метро (гардероб тоже часто под землей, в подвале) — ротовая полость (чья? возможно, «мы смыкаемся» — это в том числе и поцелуй, и тогда один из его участников ощущает себя как будто целиком во рту у другого: «сквозь нёбо твое гляжу») — черепаший панцирь (с черепахой ассоциирует себя лирическое «я»; Чарыева использует вместо слова «черепаха» редкий архаизм «желвь», даже додержавинский, из какого-нибудь Василия Петрова, «косна желвь там сделана орлом»). Визуальная эмблема обратимости — «ужаленный жучьим же жалом жук» (акцентированная навязчиво-демонстративной звукописью), вербальная — палиндромические такс и скат, сходящие с эскалатора, как с трапа Ноева ковчега.

Распеленать этот кокон смыслов, пробиваясь к основному месседжу, непросто. Но разве была обещана легкая дорога? Кажется, весь опыт и отечественной истории, и отечественной культуры наводит на мысль о том, что короткие пути никуда не ведут. Как пишет в другом стихотворении сама Чарыева,

 

подозрений что маршрут мог быть короче

звонче и честнее выход вон