Ну и что, что тролль
Шрифт:
– А в том, что когда она приехала меня спасать, то была милой, непосредственной, ласковой. Такой, что лучше я и пожелать не мог. Но с тех она изменилась просто на глазах, стала сдержанной, холодновато-вежливой и очень хорошо воспитанной леди, – сказал Айвен тихо вслух, как будто так ему легче было делать выводы из каких-то мыслей.
А леди Элизабет вернулась в свою комнату, бесцельно прошлась по ней и остановилась перед зеркалом.
"Ну, и чего ты добилась? – насмешливо спросило ее изображение. – Почему ты смолчала? Хотя я не знаю, в чем ты можешь его упрекнуть?"
– Я чувствую себя так, будто охватывает меня безумие, словно я перестаю господствовать над моей жизнью. Сначала было ощущение пустоты и покорности, а затем ярость и крик. Я расскажу тебе все, – доверительно наклонилась она к зеркалу. – Это будет история моего путешествия и моей тайны, которая была во мне самой, и моей судьбы, которая почему-то свернула на другую дорогу.
* * * Было замечательное летнее утро, а я навсегда уезжала из моего родного дома. Я оставляла его, не зная куда направляюсь. Никто не попросил меня, чтобы осталась. До последнего момента я ожидала, что родители позовут меня назад. Я послушала бы их? Нет, конечно. Но знали ли они об этом? Или не хотели знать: лучше сбыть с рук непокорную дочь, даже если она уже жалеет о своем выборе! А я отдавала себя безгранично, слепо. Родители не хотели дать мне приличного сундука или сумки. Наконец, нашлась какая-то большая плетеная корзина. Я положила в нее свои вещи, мало их было. Немного одежды. Пара колец и три ожерелья в крохотном ларце. От остального я отказалась: таково было условие моего отъезда. Мы попрощались холодно, они ни о чем не спрашивали. Чтобы прервать молчание, я стала заверять их, что не должны обо мне тревожиться. Как будто их что-то волновало! Карету прислал Маркус, но там, куда меня привез кучер, не было ни дома, ни замка. Он выставил мою корзину прямо на обочину, с минуту смотрел, что я буду делать дальше, а потом уехал не оборачиваясь. Проходили часы, наступил вечер, я сидела на своей корзине – леди на корзине! – беззаботно напевая песенку и глядя в небо. Пыталась прочитать, какая судьба записана для меня в звездах. Тогда не было во мне еще страха. Только много веры, убеждения, что, без сомнения, произойдет что-то хорошее. Я чувствовала себя счастливой, освобожденной от вечной чопорности и глупых условностей. Когда сделалось уже совсем темно, появился Маркус. Неожиданно, ниоткуда. Он всегда был растяпой, вечно забывал и опаздывал. Не ожидая моего приглашения, присел на корзину, и остальную ночь мы разговаривали. Это была странная, магическая ночь. Измениться должна была вся моя жизнь. Тогда я не допускала мысли, что через нескольких лет я буду в растерянности и злости. Что даже мысленно не сумею разыскать нашего дома на холмах. Под утро приехала та же карета, Маркус взял меня за руку и отвез к себе. То, что было между нами, полно было страсти и восторга, но не было в том любви, которая дает ощущение осуществления. Не раз я пыталась понять, в чем тайна этого ощущения, искала его в себе и не умела найти. Дом на холмах. Это место должно было быть моим убежищем, сосредоточием безопасности. Я искала его долго, может быть с рождения. Оно было где-то в моем воображении, описанное подробно и восхищенно. Поэтому уже в первый день, там, на холмах, я уверилась, что это именно то место, где могу и должна остаться. Я нуждалась в пространстве и свободе, мечтала о жизни издали от тесных улиц и шумных людей, присутствие которых пугало меня и раздражало. В городе я чувствовала себя, как дикое животное, не хватало мне воздуха и простора. В последние месяцы, прежде чем я уехала, чувствовала в себе настоящую манию побега. Казалось, что я в полушаге от безумия, я задыхалась, мне не доставало свободы. Итак, дом на холмах. Старинный деревянный, с пологой, покрытой мхом с северной стороны крышей. Стоял на вершине одного из холмов, так что в окна каждой комнаты видно было далеко вокруг: серпантин полевой дороги, луг, на котором из рассветного тумана появлялись олени. В старину были в этих местах и другие дома, много домов, но их владельцы, ушли, и они ушли вместе с ними. Кое-где еще виднелись остатки фундаментов, заросшие травой и кустами. Наш дом был стар и издавна необитаем, но повезло ему опять найти хозяев, которые вернули бедняге смысл существования. Там было несколько больших, просторных комнат, в обвитые виноградом окна струился свет со странным и приятным соломенным оттенком, там громоздилось много мебели – старой, солидной, темной. С первых дней я чувствовала, что вернулась в место, которое принадлежало мне раньше. Очаровали меня окружающие наш холм леса, кипевшие оттенками бронзы и красного цвета. Запах прелых листьев, запах деревьев и земли. Птицы, так беззаботно благословляющие каждый день. Огромные небо и тучи. Над моей головой была вся вселенная, начало и конец нашего мира. Засматриваясь в звезды сентябрьского неба, я поднималась мыслями над землей, и они плыли свободно в другие, не известные мне до сих пор места. Хорошие были часы, когда мы сидели на веранде и пили вино, глядя на пролетающие над нашими головами стаи перелетных птиц. Маркус говорил тогда, что будет со мной всегда. Клялся мне во всем, чего я хотела. Иногда мы слушали тишину, переполненную ночными отзвуками леса. Странную и тревожную тишину. На холмах больше никто не жил. А далеко внизу, на дне долины лежал городок. Я не ездила туда, мне жаль было покидать наш дом. Не хотела встречаться ни с кем. Не желала светской жизни, другие люди совсем не интересовали меня, и я радовалась, что наш дом стоит на отшибе, хотя бы мы и были осуждены на вечное одиночество. Время от времени посещал нас, однако, старик-охотник, принося с собой добытого на охоте зайца или утку. Приходил ранним утром, громким криком извещая о своем прибытии. Я не помню ни его первого появления, ни того, как мы познакомились. Скорее всего, пришел, представился Маркусу, и так уже и пошло. Старик знал о лесной жизни все. Но несмотря на его добрые намерения, я не любила эти посещения, а особенно подарки, которые с ними связывались. Маркус смеялся надо мной, наблюдая мою озабоченность. Но когда силуэт старого Дитмара скрывался вдали, мы шли к березовой роще, начинавшейся у подножия холма, и там устраивали очередному зайцу или утке похороны. Со временем возникло в этом месте целое кладбище, а растущая там трава зеленела обильно и свежо. Мы жили на холмах уже четвертый год, когда однажды ночью мне приснился странный сон. Я бежала широкой аллеей, я бежала легко, как только во сне можно, в сторону дома с двумя стрельчатыми башнями. Внутри – витражные окна впускали свет, он расходился в полосы – я остановилась, всматриваясь в солнечные картины. С них смотрели на меня красивые женщины, держащие на руках младенцев, и мудрые, морщинистые лица стариков. За их спинами туманились причудливые города, реки, которые разливались по полям, избушки и большие дома с полными садами мальв, ратуша с часами. И чем больше я всматривалась в детали этого мира, тем больше разрастался он и увеличивался, пока я не очутилась внутри него на тропинке среди поля золотых хлебов. А на краю поля стоял он. Стоял, повернувшись ко мне спиной, словно загляделся в другой сон. Я ждала, что он обернется, я кричала ему, я просила, но слова терялись в звонком летнем воздухе. И от крика я проснулась, дрожащая от холода. Светало. Я разожгла огонь, согрелась. Но потом опять подобралось ко мне то, что приснилось. Я чувствовала удивление, смешанное с восторгом, с предчувствием чего-то необычайного. Сон, такой выразительный, полный чувств! Он повторился через несколько ночей, затем еще и еще. Был как долго ожидаемая радость, в которую веришь, что еще осуществится. Не то, чтобы влиял на мою жизнь, но не было дня, чтобы я не вспоминала этот сон, и его в нем. Я чувствовала себя предоставленной лишь себе, покинутой. Потому ли я звала его? Того, кто никогда не поворачивался ко мне лицом. Маркусу я ничего не рассказала. Он не понял бы, почему какой-то сон может иметь для меня такое значение. Добрый Маркус, про себя смеялся бы надо мной, а вслух сказал бы, что все будет хорошо. Всегда так говорил, желая меня успокоить.– Ты слишком много думаешь и чувствуешь, это мешает тебе нормально жить, – сказал однажды.
– И что? Как я могу измениться? Я должна удалить кусок своего сердца или души?
– Не знаю, но тебе не помешает больше радоваться тому, что ты имеешь.
– Но я радуюсь каждому дня, радуют мне пустяки, на которые многие не обращают внимания.
"А этот сон – радость, и не пробуй меня изменить!" – добавила я мысленно.
Теперь во сне я вижу Маркуса. 7 Мартина постучала. Готфрид понял, кто за дверью, по силе ударов. А вот шагов не слышал: надо же, такая туша, а словно крадущийся зверь идет. Хотел поклониться госпоже хозяйке, но та отмахнулась:– Мы свои люди, а дело важное!
Управляющий вопросительно взглянул на Беззащитную Сиротку, и та объяснила:
– Ты говорил, что этот Айвен – могучий маг. И я подумала, что если?..
– Если мы свои, то позволь тебя перебить. Я не говорил, что Айвен – могучий маг.
– Но…
– Ни тебе и никому другому.
– Но…
– Ничего подобного я не говорил, хотя уверен в этом. И ты уверена. И леди Элизабет. И Мартин, твой муж. И Ингигерда.
– Но-о-о! – мощный вопль Мартины заглушил голос Готфрида, и тот с улыбкой умолк.
Беззащитная Сиротка нервно мяла в руках платок:– Но если никто мне об этом не говорил, то почему я это знаю и уверена?
– Не знаю. Не знаю, почему я так суетился и суечусь вокруг него. Не знаю даже, почему считаю его моим другом.
– Так может быть, это от его чар? – Мартина оживилась. – Он нас заколдовал, чтобы мы ему угождали. Но я согласна заботиться о нем и сама по себе, только бы выполнил мое желание! А ты?
– Я тоже. Чего не скажешь о леди Элизабет.
– Странно, за что ей ненавидеть Айвена? Такого доброго и симпатичного мужа!
– Гм, – помялся Готфрид. – Видишь ли, есть у меня мысль. Если Айвен мог внушить нам, что мы его любим, то и с леди Элизабет могло произойти то же самое.
– Но чем плохо любить такого мужа? Потому, что он не лорд? Уж эти высокородные задаваки!
– Мартина, мне кажется, но учти, только кажется.
– Да говори же, в чем дело?
– Видишь ли, если он мог внушить мне,что я его друг, то леди Элизабет мог внушить, что она его жена.
– Да не поверю! Он честный человек – по лицу видно.
– Не возражаю. Но до сих пор мы с тобой не слишком доверяли внешности окружающих. В отличие от Мартина. А тут вдруг размякли.
– Ой!!! – вырвалось громогласно из могучей груди Мартины. – Она не жена ему и вдруг это поняла! Как и мы – да?
– Не знаю, но все указывает.
– Нет, Готфрид, не верю я в его бесчестность. Если он и заколдовал ее, то с добрыми намерениями.
– С добрыми? С какими, кроме тех, которые, как говорится, лежат на поверхности?
– Ладно, сейчас мне важнее, чтобы он исполнил мое желание. Ведь через несколько дней он может превратиться в тролля, и неизвестно, останется ли у него прежняя магическая мощь.
– Никогда не слышал, чтобы какой-то маг превратился в тролля, даже побывав в тех проклятых местах, – пожал плечами Готфрид.
– Это верно, но он может отправиться к ведьме из черной башни, чтобы она убрала рисунок с его ладони. И уж если она превратит его в нетопыря, то как же он сможет колдовать? Нна всякий случай я попрошу его выполнить мое желание завтра же! Меня пугает только одно. До сих пор Айвен не сделал ничего магического. Он ведет себя, как самый обычный человек! Я заглянула в его комнату, а он спит.
– Ну и что? Все спят, и маги тоже.
– Но у него был такой, знаешь, трогательный вид. Он улыбался во сне. Совсем как Мартин, когда был мальчишкой!
– Но ведь и я когда-то был мальчишкой. Я же человек.
Мартина обернулась и покраснела, как пион, глядя на Айвена.– Человек, – покивал Готфрид. – Человек – это такое странное существо. Он абсолютно уверен в своем величии и непогрешимости. А сам даже не замечает, что вокруг него разыгрывается извечная война зла с добром.
* * * Некоторые люди утверждают, что управляет нами некая энигматическая сила, которая нас мелочно и постоянно опекает. Другие возражают им, что ничего загадочного в человеческом поведении нет. А ведем мы себя так, как нам не нравится потому, что так вели себя наши родственники-предки. Но что же на самом деле? Кто мы и что есть наши поступки? И почему мы так увлеченно раскачиваемся на качелях добра и зла, правды и лжи, прямодушия и лицемерия и позволяем каруселям наших дней кружить себе головы? О, это тайна, над которой задумывается каждый из нас. Особенно, когда неспокойно на сердце. Как-то утром я сидел в моей полной роскошного беспорядка квартире в утомленном жизнью кресле. Из-за его злобно-пружинной старости мне пришлось подложить под себя целых две подушки! Я смотрел в окно и, как обычно, пережевывал романтически-прагматическую моральную дилемму. В окно приветливо постукивал дождик, но у меня не было никакой охоты выяснять, притворялся ли он таким же теплым и душистым, как привыкли его описывать поэты, или норовил прожечь мою новую ветровку. Романтически-прагматическая дилемма не совсем была на тему "Неужели меня хотят окольцевать?!", но явно уклонялась в ту сторону, то есть, грызла меня здоровенная экзистенциональная хандра. Трудно сказать, пытался ли я отыскать за мокнущими стеклами сущность сущего. Увы! я самый нелогичный тип в нашем ужасающе логичном мире. Впрочем, что-то меня не туда занесло с объяснениями, ведь логика (с математической точки зрения) наука точная, а я обычно неточный, растрепанный, если только понимаете, что пытаюсь сказать. Как всегда лень и плохое настроение заполняли комнату, словно клей. Или мед. Если рассматривать в перспективе, то мед – не самое худшее, с чем я встретился тогда. Тем более, экзистенциональный мед. С щепоткой безнадежного юмора. А настроение было паршивое, какая-то война внутри. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Спать, спать, спать! А зачем спать? Даже хлопнул себя по лбу от злости: "Опять непременные вопросы и переливание из пустого в порожнее!" И вот тут-то очаровательно-бархатный голосок мне и сказал:– Ты должен успокоиться и задуматься над тем, что делаешь и почему?
Я не сразу открыл глаза. В квартире не было никого, а значит, голосок мне приснился, уже сплю. Но решил оглядеться, вдруг во сне со мной разговаривает мой пес. Говорил не пес, которого у меня, между прочим, нет. На подлокотнике кресла возле моей ладони сидел большущий полосато-коричневый шмель и добродушно улыбался. Улыбался моим лицом, между прочим.
Я сглотнул слюну и кивнул. Ясное дело, пришло ко мне во сне мое лучшее "я", чтобы довести меня до ума и возвратить моей душе внутренний покой. Недаром шмель полосат не по-шмелиному – поперек, а по-странному – вдоль.