Чтение онлайн

На проведение маневров отводилось семь земных суток. Управление полетом, разработку плана исследований и контроль над системой жизнеобеспечения осуществлял исинт класса артинатор, какими снабжались все спейс-альтернативные средства.

Конечно же, Снарт, как только узнал о намечающейся специализации Сеты, сразу стал ее стращать жуткими историями из жизни инфорнавтов. Астьер охотно ему подыгрывал. Шлейсер держался нейтралитета, предоставляя событиям возможность развиваться своим чередом. Наверное, это показалось бы странным, но он, от всех скрывая, со всей серьезностью относился к вызывающей у многих трепет специфике своей профессии, и нисколько не сомневался в достоверности мартиролога, столь красочно расписываемого партнерами.

А рассказать было о чем. Многие притчи передавались из поколения в поколение, гиперболизировались, обрастали невероятнейшими подробностями. Но немало чего случалось и на самом деле.

Больше всего микронавты боялись превратиться после деконтаминации в уродов. Даже перспектива не вернуться из запределья не так была страшна, как вероятность стать нечеловеком в том смысле, какой было принято вкладывать в это определение. Результаты первых опытов по внепространственному перемещению были вообще ужасными. Выполнить главное условие деконтаминационного процесса — абсолютно точно воссоздать спектр исходного волнового генома — удавалось далеко не всегда. Если же волноген исказится (а именно он определяет строение генома биохимического), в таком же искаженном виде сформируются и ответственные за “чистоту” наследственного аппарата генокомплексы. А из них такое может воспроизвестись, что в дурном сне не приснится. Причину неудач долго не могли объяснить. Главным образом грешили на несовершенство программного обеспечения. Но со временем выяснились интересные вещи. Раньше держались мнения, что у клеточной ДНК лишь мизерная часть запаса полезна — идет на сборку белков. Остальное считалось балластом. Так вот оказалось, что немалая часть этого “остального” генерирует волноген: основу биоинформационного поля, используемого при нуль-транспортировке. Результаты исследования данного обстоятельства не замедлили сказаться. После внесения в устройство инфорт-установок соответствующих поправок, надежность метода заметно возрасла и число жертв позапространственного метаморфоза сократилось до уровня стандартной дисперсии. К слову сказать, изыскания на том не завершились. Нашлись охотники, которые начали в массовом количестве производить трансгены путем внедрения волнового генома одного вида в био-ДНК других организмов. Животных скрещивали с растениями и наоборот. Например, через несколько поколений у фруктовых деревьев могли образоваться мясные завязи, початки кукурузы покрывались рыбьей чешуей, арбузы и дыни обрастали шерстью, а кокосовые пальмы с орехами-светляками освещали ночные улицы. Чего только не было. Правда, применения такие несообразия не получили. Они скорей воспринимались, как проявления своего рода арт-натурализма, и большей частью были в ходу у собирателей диковин. Но нередко, увидев что-нибудь подобное, Шлейсер задумывался над причудами мутагенеза, и невольно содрогался при мысли о том, что по воле случая может быть однажды превращен во что-нибудъ подобное.

Как ни старались операторы Галактической связи ориентировать разведочные передачи только в те участки пространства, где поддерживаются условия, хоть в какой-то мере соотносимые с околосолнечными, навигационные ошибки продолжали иметь место. Тут же следует отметить, что никакой закономерности в инфортационных переустройствах не наблюдалось. Более того, набор страховидных метаморфоз отличался крайним разнообразием. В истории микронавтики не было описано ни одного случая полного подобия вариантов дефектогенеза. Но при этом под каждый эпизод можно было подвести аргументированную базу, не опасаясь оказаться проводником лженаучных сентенций, поскольку приводимые в качестве объяснений доводы нельзя было ни опровергнуть, ни доказать. Воротился обожженный труп — результат перегрева плоти при материализации молекулярных биоструктур. Воспроизвелось замороженное тело — следствие температурной инверсии в защитном контуре флуктуатора или спонтанного вакуумирования информационной матрицы. Лишился рассудка пилот или даже целый экипаж — следствие нечаянного проникновения в метафазу, фридмон [37] или другие подобные им квазистенции, где нет ни пространства, ни времени в привычном понимании (по Снарту: охренариум, обалденариум), а наблюдаемый внутри системы метатропизм [38] не имеет ничего общего с реальностью. А если кто превратился в рассыпающегося от дряхлости старца или вообще вернулся в виде праха — значит, опять же непредумышленно попал в хронар (комогранулу с дискретным временем), таймфер (область с неуправляемым, пожираемым энтропийными факторами временем) или ксенотемпу (завихрение временного потока с нарушением принципа причинности). Не были исключением и случаи невозвращения из подпространства инфортируемых объектов. Таким финалам тоже способствовало множество причин. В частности, посыл мог угодить в микроблему — вакуумный микрократер. Вероятность существования таких структур, хотя доказательств тому не было, не исключалась на уровне геометрических квантов — минимально возможных порций длины и длительности, на два десятка порядков меньше размеров атомного ядра. Наибольшее число случаев, когда удавалось вырваться из тисков трансцендентности, приходилось на зоны испарения чернод и белад, но только в том случае, если инфортируемый аппарат не деконтаминировался внутри швардшильдского радиуса. Эти гравитационные аномалии отмечались везде в пределах галактики. Различить их на первый взгляд было невозможно. Но если одни представляли собой старые коллапсирующие структуры, то другие больше соотносились с “законсервированными” или же молодыми, еще не раскрывшимися планкеонами — сгустками дозвездного и возможно даже доатомного вещества. А тех несчастных, кто оказывался внутри гравипаузы, где пространство закручивается в воронку, как вода у сливного отверстия, ожидали страшные муки. Сперва их разрывало на части, предварительно вытянув по оси, потом делило на молекулы, атомы, частицы. Перед смертью такой инфорнавт мог даже увидеть свой затылок и все, что находится ниже пояса. Сложней дела обстояли с энигматами, нуменалами и сингулами. Об этих образованиях вообще мало чего знали. Все они относились к разряду пожирателей пространства — контофагов, а некоторые предположительно были окружены ореолами из “красного” и “фиолетового” вещества. Практически не было возврата из уникластумов и мест, где наличествовали иные принципы геометрических начал с отличным от трехмерности устройством. Особую сложность для диагностики представляли мономеры — одномерные ненаблюдаемые структуры-волокна, в псевдосуть которых впрессовано неведомое число измерений — и безмериумы (настолько мощные концентраторы гравитации, что их, как и мономеры, невозможно было обнаружить никаким способом).

Ощущения, испытываемые телепортантами при переходах, описанию не поддавались. Да и не было ниаких ощущений. Провал в небытие, сродни действию наркоза, и медленный мучительный выход из бесчувствия. Вот и все, что оставалось в памяти. Хотя за какие-то доли секунды до разборки на кванты — Шлейсер отдавал себе в том отчет — сознание, как при ускоренной съемке, успевало запечатлеть некоторые детали осуществляемой трансформации: угасание чувств, искажение геометрических контуров, вой, шум и наконец появление интерференционного ореола по обрамлению фильеры TR-канала. Переход в состояние метаиндивидуальности инфорнавт не ощущал, микрокосм не наблюдал. Все происходит быстро. Информаген объекта перемещается не по траектории, будь то пространственная (искривленная гравитацией) или эвклидова (прямая). Да и перемещения как такового нет. Есть мгновенный, в рамках вселенского времени переход сжатой до размеров вакуумной флуктуации информационной матрицы из одной точки мультимериума в другую, причем неважно какое расстояние их разделяет.

Первые мысли после прихода в себя: «Все ли на месте? Гомеостаз не нарушен?..» Больше всего при сомации боялись неожиданной развертки “спящей” части генома, когда воспроизводились оставшиеся от предков рудименты: жаберные щели, перепонки между пальцами, саблезубость, шерсть по всему телу. И даже в тех случаях, когда восстановление происходило без искажений, все равно инфорнавты со временем трансформировались в некие “трансгенные культуры” — мутагены. Или как любил при случае пройтись на счет коллег Снарт — мудагены. А что? Все понимали — при такой работе рано или поздно в исходный геном обязательно внедрится какой-нибудь инородный фактор, что, правда, может проявиться не сразу и не обязательно должно вылиться в патологию.

Все случаи инфортационных отклонений фиксировались, а сведения о них передавались в Амфитериат космоантропологии, где был создан соответствующий музей закрытого типа. В этот паноптикум, за редким исключением, допускались только те, кто имел отношение к работе или службе в структурах ГУРСа. Вряд ли стоит комментировать мысли тех, кто там побывал, особенно в первый раз. Были случаи, когда после осмотра экспозиции начинающие аллонавты оказывались в больнице, переводились в другие подразделения и даже увольнялись.

Шлейсер тоже немало чего видел, причем не только за стеклом витрин или в руководствах информатек, но и вживую…как оно было…

В первый раз он стал свидетелем материализационного дефектогенеза, когда у трансолога Фархад-Харифа после возвращения из рейса к звезде Галлиал на лице вместо мышечной ткани образовалась кость. Хариф был в очень тяжелом состоянии и не мог ничего объяснить. Исинт и приборы тоже не смогли прояснить ситуацию, так как нигде и ни в чем не обнаружили признаков аномальности. Впоследствии к Галлиалу послали несколько беспилотных кораблей. Все они вернулись в исправности и никаких сведений об источниках трансцендентности не принесли. Комиссия, расследовавшая данный случай, пришла к выводу, что помеха, исказившая информаген Харифа, возникла при его обратной инфортации и носит случайный, не поддающийся систематизации характер. Так оно было или нет — осталось невыясненным. Тем не менее изменения в планах корпорации “Альтикос”, заявившей права на Галлиал, произошли. Экспедиций туда больше не отправляли, из-за чего компания понесла серьезные убытки. Шлейсер хорошо знал Харифа и даже пытался потом его найти. Но след трансолога так и затерялся в режимных структурах Амфитериата, доступ куда был строго ограничен.

Следующий случай проявления инфортационного ксенотропизма запомнился ему особенно ярко. В то время он завершил обследование группы объектов из скопления Актель-IV, где предварительно автоматами были обнаружены следы тристерция, до этого в природе не встречавшегося. Тема представляла особый интерес, потому как нахождение тристерция в естественных условиях и почему-то именно в девятикомпонентной молекулярной форме из исключительно редких трансурановых изотопов, было так же необъяснимо, как, например, высадка на планету, укутанную в ксирил или обнаружение в архейских толщах остатков древней цивилизации. Прогнозы выглядели весьма впечатляющими. Шлейсер готовился к сдаче отчета и консультировал проектантов ОБЦЕСИСа по вопросам организации в Актели более детальных изысканий. Тогда он и познакомился с Мелардом и его экипажем. Мелард исследовал В-рукав аммоноида Альбакруст. Так называлась компактная звездная микроволюта в срединном галактическом поясе, невидимым с Земли из-за пылевой завесы. Там тоже обнаружили тристерций. Мелард не раз обращался к нему за советом и уговаривал присоединиться после сдачи материалов по Актели к его команде. Потом он отправился на Альбакруст. Но там у них что-то случилось. Экипаж в срочном порядке эвакуировали. То, что Шлейсер увидел, повергло его в шок. Прежде всего, у аллонавтов обнаружился жуткий гипертрихоз, причем волосатость распространилась не только на все лицо и тело, но и на ладони, и даже на ступни ног. Но самое ужасное было в том, что у всех без исключения скелет оказался сложенным из хрящей и поделенным на сегменты, отчего тела их складывались вдесятеро и не могли держаться вертикально. Вообще-то каждый инфорнавт после деконтаминации испытывает определенные неудобства, связанные с нарушением деятельности опорно-двигательного аппарата. Но если при нормальном раскладе утрачивается, да и то ненадолго, лишь способность к бегу и плаванию, то локомоция экзотов Меларда вообще не имела ничего общего со свойственными человеку движениями и больше соизмерялась с передвижением пресмыкающихся, червей и насекомых. Причину опять не установили, хотя все узлы применяющихся в инфортации устройств были подвергнуты тщательнейшей проверке. Континуальных аномалий в окрестностях Альбакруста тоже не выявили. Как по эту, так и по ту сторону раздела, космос вел себя исправно.

Самым же необычным случаем проявления закулисного параморфизма, и тому он тоже стал свидетелем, было превращение Неафида — овер-драйвера транспортной компании “КосТра” — в вайвмена. Управляемый им транспорт “Протазан” ушел на запланированное графиком задание. Шлейсер остался погостить у отца в лунной Реголиде. Следующим рейсом Неафид должен был перебросить его снаряжение на открытую в поликомпонентном охвостье периферийного рукава безатмосферную, но интересную в плане энергетического сырья планету Эсхаторан. Неафид сдал груз каталогизирующим спутники Мильвесты изыскателям и отправился в обратный путь. Но в инфорт-системе опять произошел сбой. Сам ”Протазан” с его содержимым материализовался, как и должно быть — без отклонений. Но Неафид, мало того, что превратился в стопроцентного “хомо кибертикуса”, так еще и трансформировался в некую, никогда ранее не встречавшуюся субстанцию. Он стал как бы наполовину частицей, наполовину волной. Его тело приобрело полупрозрачный вид с размытыми контурами, а мозг и внутренние органы продолжали функционировать, хотя по логике вещей должны были разрушиться под действием света. Он дифрагировал, интерферировал, просачивался через отверстия, с равной долей вероятности отражался от материальных преград и проходил сквозь них. В общем, вел себя как электрон в микромире или фотон при контакте с полупрозрачным зеркалом. Перемещался он пульсациями, то появляясь, то исчезая из вида, и даже время от времени раздваивался. Движения его сопровождались оптической волной, а то и рябью, следовавшей вслед за ним и со всех сторон его окружающей. По поводу происхождения человека-волны высказывались самые разные, в том числе и эйдетического толка предположения. Допускалось даже, что настоящий Неафид остался в вакууме, а здесь воспроизвелся его вневременной фантом, телетаксическая проекция. Но почему тогда отразившиеся столь нетривиальным образом на его геноме преобразования не коснулись инфорт-матриц неодушевленных предметов, артинатора, да и самого “Протазана” тоже?..

Расшифровка той скудной информации, которую успел записать телеквантор, показала, что Неафида, возможно, на какой-то миг зашвырнуло в безмериум или скрутило в струну многомерности, а может и завязало в какой-то более сложный топологический узел, где, к примеру, геометрическая плоскость может иметь одну или разделяться более, чем на две поверхности, центр симметрии находится везде, радиус любой произвольно взятой окружности бесконечен, а линии короче прямых… А может произошло что-то другое. Сам Неафид объяснить ничего не смог, потому как ничего не помнил и в момент перехода ничего не ощущал. Он был не в себе. Поэтому те бессистемные обрывки фраз, которыми он пытался что-то комментировать и которые никто не понимал, эксперты Амфитериата относили к проявлению реакций галлюцинативного характера и значения им не придавали. Вследствие диссипации волногена — а этот процесс, как ни пытались, но остановить не смогли — он испытывал страшные мучения. От болей не спасали никакие средства. Понимая, что дальнейшая жизнь лишена смысла, он стал просить об эвтаназии, как о единственном средстве, способном избавить его от страданий.

Много еще чего несуразного сталось за время становления инфорнавтики. Во многих случаях, чему в немалой мере способствовало нежелание Амфитериата делиться информацией, проявления сверхтрансляционной паранормальности получили разноречивую оценку и обросли небылицами, в результате чего уже не представлялось возможным отделить правду от вымысла…

Снарт, при всех его недостатках, а он был капризен и весьма своенравен, обладал по крайней мере тремя неоценимыми в условиях продолжительных экспедиций качествами. Он, в противоположность Шлейсеру, быстро осваивался в будь какой обстановке, легко сходился с людьми и, при неизменном статусе “души” любой компании, ни при каких обстоятельствах не терял присутствия духа. Впоследствии, когда к ним присоединились Аина с Гритой, именно он и Сета стали цементирующей основой, накрепко спаявшей экипаж. Сейчас же, извлекая из бездонной памяти и выдумывая по ходу все новые истории, он безуспешно пытался пронять леденящими кровь подробностями включившуюся в игру и оказавшуюся не менее острой на язык Сету, чем несказанно веселил Астьера.