Чтение онлайн

Из-за перепадов напряженности поля частота колебаний адапт-пантографов тоже возрасла. Слайдер скорей уже напоминал рассердившегося шмеля, чем беззаботную бабочку. Если раньше с той стороны, где остался “Ясон”, хотя бы фрагментарно просматривалось черное как смола небо, то теперь, куда ни глянь, буйствовали вскипающие струи ионизированного газа вперемешку с обрывками пенящихся лент раскаленной плазмы. Сквозь череду пульсирующих атмосферных ярусов смутно проступала поверхность фотосферной экзотермы, до которой оставалось не более трех тысяч километров. Поскольку максимум излучения приходился на видимую часть спектра, а вести наблюдения на этих частотах совершенно не представлялось возможным, то многие детали, даже при настройке гелиоскопов на ультрафиолет и рентген, были смазаны, затушеваны фотонным штормом. Тем не менее миарт отметил в верхней части турбулентного слоя фотосферы — как раз приходящегося на центральную область “метаастрала” — развитие активной зоны особой мощности, а в поведении и составе солнечного ветра уловил первые признаки надвигающегося реверса полюсов. Последнее известие особенно не понравилось. С полюсной инверсией солярное хозяйство минимум как на три месяца грозило обратиться в хаос. В условиях, и без того максимально приближенных к критическим, положение гелиодоров могло еще больше усложниться.

Там, где по всем признакам должна была быть поверхность фотосферы, почти беспрерывно происходили мощнейшие взрывы, сопровождаемые не менее мощными вспышками. Все что только могло кипеть, бурлить и гореть — кипело, бурлило и горело. Во все стороны и с огромной скоростью растекалась плазма. Из проломов и дыр в экзотерме вырывались раскаленные водородные фонтаны, а из лопающихся пузырей высоко в атмосферу выдавливались напоминающие башнеобразные скопления кучевых облаков массы фламма-конденсатной пены.

Совет не вмешивался в действия экипажа, хотя с Земли внимательно следили за развитием событий. Гелиодорам, как и обещалось, была предоставлена полная свобода выбора. Даже безрассудное решение Шлейсера отправиться на разведку всем составом не вызвало отрицательной реакции (по крайней мере на тот момент, поскольку “Ясон” находился в безопасности и в любой момент мог быть переведен на более дальнюю орбиту).

Пока все шло в соответствии с программой, если не считать экзоформа и так некстати наметившегося процесса смены полюсов. Информация, в той части, в какой ее удалось собрать, хотя еще и не была в достаточной мере систематизирована, уже давала возможность сделать некоторые весьма интересные выводы.

Прежде всего подтвердилась генетическая связь между суперфлоккулом и “метаастралом”. Питающие флоккул корни терялись на недоступной наблюдениям глубине. Регистраторы волн или потоков нейтринного излучения конечно же позволили бы получить более ясную картину. Но ни “Ясон”, ни слайдер установками такого рода не располагали. Тем не менее ряд признаков позволял с достаточной степенью достоверности определить, что гипоцентр наблюдающегося катаклизма расположен на глубине не менее ста тысяч километров. Это привело к образованию в районе “метаастрала” аномального скопления пятен, дестабилизировало индуктивное вектор-поле и, в конечном счете, послужило причиной выброса в космос смертоносных плазмоидов.

В целом, ситуация была более-менее ясна. Чтобы обуздать норов “метаастрала”, прежде всего надо было оплести его сетью гелиостатов, после чего, с целью стабилизации тектоники, подвести под метаастральный гипоцентр квант-заряд или терминал с антиматерией. Поскольку взрыв будет произведен на большой глубине, его отголоски, и то в ослабленном виде, достигнут поверхности только через сотни лет. Гелиостаты поглотят излишки энергии, а меридиональные магнитные течения захватят остатки распавшейся мегаструктуры и разнесут их в средние и полярные широты. Со временем, в результате релаксации, система возвратится в состояние равновесия и вряд ли в ближайшее тысячелетие активизируется снова. К подготовительным работам следует приступать немедленно и с таким расчетом, чтобы нейтрализацию аномалии завершить уже к следующему обороту.

Таким было предварительное заключение кампиоров. Оставалось лишь довести до конца то, что не удалось зондам — провести опробование и ряд замеров под поверхностью фотосферы. В обычном случае для этого достаточно было опуститься на глубину две-три сотни километров, туда, где имел развитие меланж. Но в тот раз вышло по-иному. «Тор-экзоформ» спутал все карты — никто даже в первом приближении не мог объяснить, каким образом он оказался там, где быть никак не должен. В то, что “тор” — продукт глубинных сфер, как-то мало верилось. Если даже допустить, что экзоформ — это отколовшийся от ядра ксенокласт, то на свет сразу же вылезали явные тому несоответствия. Во-первых, в среде с температурой сотни тысяч градусов, он должен был расплавиться и контаминироваться в плазме. А во-вторых, в природе нет механизма, обеспечивающего транспорт такого гигантского концентратора массы во внешние слои гелиосферы, и там эту массу удерживающего… Посланец неба?.. Но почему тогда он застрял внутри конвективной инфазы и не ушел к центру?..

Желание изведать неизведанное и в тот раз оказалось сильней чувства самосохранения, сильней нормативных запретов. Наверное, это были не бессмысленные, а скорей обессмысленные спецификой космотропизма побуждения. И правда! Дано ли им было поступить иначе? Кто они вообще, эти люди, однажды взявшие курс на бесконечность? Ненормальные?.. Фанатики?.. Авантюристы?.. Как бы там ни было, но Шлейсер принял решение нырнуть вглубь меланж-массива, хотя раньше такого еще никто не делал.

До размытой радиационным туманом поверхности фотосферы оставалось совсем немного. Трасса полета с полным основанием заслуживала категории высшей сложности. Но Астьер управлял слайдером так, будто занимался этим с рождения. Горки, виражи, пикирование, элементы слалома в обход бесчисленных вспышек, выбросов, струй, протуберанцевых и спикулярных свечей — такое под силу не каждому пилоту. Особую опасность представляли эрупции, неожиданно и с космической скоростью вырывающиеся из дыр непрочной, то и дело рвущейся сети магнитных полей, и неподдающиеся прогнозу шквалы ионного ветра. Чуть раньше слайдер чуть не врезался в оставшийся от электроджета гофр. Потом едва увернулся от разряда силой десятки миллионов ампер, вторичные токи от которого инициировали вспышку такой интенсивности, что, если бы не поляризаторы, глаза Астьера и Сеты надолго бы вышли из строя. О каких-то визуальных привязках не могло быть и речи. Все вокруг пенилось, пылало, кипело. Кроме того, время от времени проистекающая дефрагментизация поверхности — процесс обратный грануляции — и вовсе сбивала с толку, потому как с каждой ее фазой элементы рельефа проявлялись по-разному, и на радарах всякий раз возникали ложные ориентиры. Из акустических систем доносился ни с чем не сравнимый рык, вой, грохот, раскаты грома. Источником исполинской какофонии служило все, что находилось сверху, снизу, по бокам. Казалось, внутри модуля что-то ревет, воет, стонет. Ситуация была не из простых.

Наконец, Астьер нашел место, откуда можно было начать погружение. В разрыве тумана мелькнул край рассеивающегося пятна, представляющего в данный момент условно спокойную область. Туда, в стык двух конвективных ячеек, Астьер и направил ощетинившийся налипшими иглами электростатических плазмокристов, теперь уже и впрямь смахивающий на ежа слайдер.

Как ни странно, но ниже уровня трансформации вещества в излучение, а толщина фотосферы в точке трансфикции не превышала двухсот километров, активность среды приняла более систематизированный вид, если так можно было охарактеризовать состояние жуткой смеси из диффундирующих к поверхности ультрафиол, квазиводородных масс, фотонного концентрата, вихревых полей и доэлементных эманаций. По мере погружения становилось все “темней” на длинных и средних частотах спектра.

Миарт по уточненным изогипсам подсчитал оставшееся расстояние до меланжевого массива и устроившегося в его кровле “тора”. Разницу глубин Астьер взялся покрыть за два часа. Помня о незавидной судьбе разведзондов, спуск производили с максимальной осторожностью. Конечно, при других обстоятельствах более легкий пузырь меланжа непременно был бы выброшен на поверхность. Но здесь, в звездных недрах, действовали другие, отличные от планетарной геодинамики законы. Извечная борьба внутреннего давления, силовых полей, гравитации и центробежных сил определяла структуру и взаимоотношение различных гелионарных формаций. Кажущиеся на вид несоответствия могли сохраняться в неизменном виде сотни, тысячи, а то и миллионы лет. Вместе с тем, хрупкое равновесие в любой момент могло нарушиться, а чем это грозило, кампиорам хорошо было известно.

Несмотря на низкую плотность вещества, концентрация гравитационной составляющей в нем превышала земную почти в тридцать раз. Астьеру приходилось не столько следить за безопасностью спуска, сколько удерживать модуль от падения в бездну.

По мере сближения с “тором” все чаще стали поступать сигналы о перенасыщении меланжа электромагнитным “паром”. Информация без задержки передавалась на “Ясон”, а дальше артинатор по спейс-фаговой связи отправлял ее на Землю. С глубиной скорость волн, определяемая фазодинамикой плазмы, падала по экспотенциальному закону. Связь становилась все хуже. А вскоре слайдер и вовсе достиг отметки, откуда передачу можно было вести только инфорт-методом.

Первое же спектрозональное зондирование области нахождения “тора” дало неожиданные результаты. Там, где по логике вещей, кроме составных частей водорода и гелия ничего не должно было быть, обнаружились заготовки чуть ли не половины таблицы элементов. Это не могло не вызвать удивления. И Снарт уже приготовился выразить его вслух, когда вдруг миарт отметил в информационном терминале признаки парадокса третьего порядка. Других не было.

— Чушь какая-то, — с неудовольствием выставился на расшифровку Снарт. — Откуда здесь такому взяться?..