Чтение онлайн

Все это Шлейсер знал, но, учитывая нестандартность ситуации, все же спросил:

— Что послужило причиной отказа?

Фил вздохнул и с кислой миной продолжил:

— Чего скрывать. Все мы не прочь бы здесь поразвлечься. Сам я не пробовал, но мне говорили: герлиандра так отлюбит — никакой женщины не захочешь. К тому же, уговаривать ее не надо. И платить… Но какой-то кретиноид из Амфитериата решил, будто мы, включая даже Рона, который на мой взгляд является образцом ригоризма, решили устроить здесь вроде как вселенский промискуитет с перверсиями [53]. Представляешь?.. Содом и Гоморра на планете — надежде человечества. Конечно же, никто наверху на это не пошел. Арни, так вообще хотел удавиться. Но потом, как и мы, смирился. А что делать? Выхода нет. Терпи, надейся, жди. Решай свои проблемы сам. Как можешь…

Для Шлейсера с момента деструкции “Ясона” тема взаимоотношения полов как-то отошла на второй план. Другие мысли отвлекали. Но в последнее время он все чаще стал думать о Сете. И не столько отвлеченно, как о неком обезличенном разлукой образе, бестелесном предмете любви, а как о волнующем, казалось ни на йоту не иссякшем за годы близости источнике наслаждения, обладательнице, он был уверен, самых что ни на есть восхитительнейших прелестей и совершенств. Каких только сочетаний и сплетений в условиях регулируемой от невесомости до изрядных перегрузок обстановки они не перепробовали. Повторения ощущений не было. Прелюдии… Каждый раз к уже известному, испробованному добавлялось что-то новое, по-особому пленительное, отзывающееся в сердцах и душах каждого упоительнейшим трепетом в ответ на сладостные токи от мест волшебных соприкосновений и от ажитированных до крайней меры крайности сенсуальных мембран. С годами ощущения только усиливались. И казалось, нет тому предела… Сливающиеся в слаженном ритме тела. Сводящие с ума изгибы грациозного стана… Страстные вскрики и заглушаемые поцелуями стоны. Отдача в безудержном порыве всего своего “я” и безграничное обладание каждой клеточкой ее тела… Медовые уста. Твердеющие под ласками соски пружинящей груди. Малейшие ли выступы, впадинки в разводе бедер. Припушенный бархатистой порослью нежнейший из цветков… Упоение счастьем должно было продолжаться долго. Очень долго. До бесконечности… Дрожание налитой силой плоти. Истекающий животворящим соком обвод божественного устья. Пульсация сердец… Да, он не был импотентом. И она не относилась к фригидомам. Оба были гедофилами. При разнице в десять лет они научились уравновешивать отношения и, прекрасно дополняя друг друга, сохраняли здоровую полярность. А взаимная предрасположенность к наполненной “дендж-алармом” жизни сближала их еще больше. Удивительно. Насыщенность регулирующих эмоции лимбических систем у обоих примерно была одинаковой. Обычно у женщин таких рецепторов больше. Именно поэтому мужчины меньше переживают при просмотре жестоких сцен или читая душещипательные истории. Им нужны более сильные впечатления: зависнуть на минуту-другую в протуберанце изготовившейся к взрыву сверхновой или, скажем, нырнуть в бездну заметаненного сателлита еще никем не покоренного метаформа. Да, сначала думалось так — от нее требуется всего ничего: добрая душа, профессиональные знания, сексуальное тело. Его мало интересовала архитектура ее сознания, ход ее мыслей. Казалось, в отлаженных временем отношениях сложилось все. Не было одного: осознания момента истины и понимания того, что не поддается расшифровке ни одной из любящих сторон, как бы они не любили друг друга… сколько бы не прожили вместе… Физика любви, если она вообще существует, еще не обрела сколь явно выраженный или даже предположительно условный и хоть в какой-то мере поддающийся математическому обоснованию вид. Он понимал одно: сосуд душевных отношений всегда должен быть наполнен до краев и старался не допускать недо-перелива. Она боялась старости. Боялась и не понимала, что не может в его глазах состариться, что ни на день для него не постарела с той минуты, когда он понял, что любит ее, а значит, готов приспосабливаться, готов уступать. Со временем необходимость применяться к уровню и образу ее мышления стали второй натурой. Сложилось так: мысль о ней стала первой реакцией пробуждающегося после инфортационных ударов сознания. Сейчас он уже не мог вспомнить, когда по-настоящему прикипел к ней душой.

Да и был ли такой момент? Скорей всего тому предшествовал достаточно долгий и надо отметить далеко не безоблачный период взаимной адаптации, предшествующий осознанию казалось бы простой житейской истины: по-настоящему счастливы бывают лишь те, кому удалось найти или же воспитать равного себе партнера. Складывалось по-разному. Находки и ошибки. Улыбки и гримасы Купидонов. Взаимный переуклад мышления.

Он так и не смог подчинить ее себе. А стремился ли? Зачем?.. Оба были достаточно умны, чтобы понимать: победа одного над Личностью другого, прежде всего подразумевала поражение самого себя, тем самым лишая обоих состояния уравновешенности и гармонии. Не смог он и классифицировать ее как женщину. Она не была ни валькирией, ни медеей, ни мессалиной, ни еще каким известным прототипом прекрасного пола, хотя, наверное, от каждого из них в ней что-то было. Их двенадцатилетний сын, в котором Шлейсер души не чаял, как и все дети аллонавтов находился на попечении ГУРСа. Они редко виделись. Именно поэтому при встречах ему первым делом в глаза бросались перемены как во внешнем виде, так и в характере мальчика, в чем не столько он, сколько Сета отмечала все большее сходство с отцом. Каково ему сейчас? Об этом Шлейсер старался не думать. Что толку. Только себя травить. Конечно же, Сета, все что знала, ему рассказала. И если бы сейчас представился шанс, он бы добавил: «Жизнь прекрасна, но только в том случае, если в ней заложена возможность самому исправлять свои ошибки». И тут же осаживал себя: «А что, собственно, она знает? Не уплыла ли бы она в Антициру [54], окажись тогда со мной?..»

Сета!.. Как ни пытался он себя переустроить, как ни старался минимизировать последствия негативной сенсорики, но с разлукой исчезло наполнение жизни. И несмотря ни на что, он все никак не мог вернуться в состояние равновесия, найти себе такое занятие, которое могло бы в полной мере увлечь и нейтрализовать отравляющие рассудок флюиды. Сколько будет продолжаться этот делициоз, он не знал. Конечно, стимуляторы в какой-то мере помогали.

Но он старался не увлекаться антидепрессантами, понимая, что впоследствии суррогатная флегма может вылиться в серьезное расстройство. Оставалось только ждать результатов автоиммунизации сознания, когда душа, вся интросфера будут готовы подчиниться обстоятельствам, обязывающим довольствоваться малым, да надеяться на то, что это состояние не проявится в патологической форме хромосомной дисфункции, встречающейся при инфортационных переходах и как правило неизлечимой.

А пока, в минуты отвлечения от дел, он испытывал отчаянное одиночество, заглушить которое не могли никакие виртуальные радости. Сета!.. Бездонные глаза. Зовущий голос. Трепетные губы. И тело. Один только вид которого уже наполнял его жизненной силой… А что он теперь может? Что вправе изменить? Нулификация приговора исключена. Побег тоже. Да и куда бежать?.. В конечный пункт последнего вояжа? Туда, где мировым порядком правит надпорядок вечности? В ужаснейшее из ужасных мест, откуда он, как шарик для пинг-понга отфиндафулился сюда?.. Что будет дальше — неизвестно. Тибу с компанией проще. Они не из космопоиска. У них другая природа. Иная психика. Для них даже полная свобода — что для него заключение.

Тут, чтобы не свихнуться, надо в корне изменить себя. Во всем и полностью. От начала до конца… Работа! Надо так загрузить себя работой, чтоб просвета не было. Пусть даже никому не нужной и никем не заказанной: изучить окрестный космос; разобраться в элементах некрологии; опоисковать что только можно. Так. Что еще?.. Систематизация фауны и флоры? Нет, это не интересно. Понептунить с Филом? Облазить арктические ледники? Это можно. И думать… думать… “S-фактор”! Это что же за паскудство такое?! В чем суть губительной предтечи?..

Вообще-то, с его опытом и кругозором можно попытаться если и не решить эту дьявольскую головоломку, то по крайней мере наметить подход к ее решению. Даже в ОБЦЕСИСе далеко не каждый мог в исчерпывающей мере постичь и объяснить происходящее в неоднозначном полифейсном космосе. Но он был одним из таких… Полнейшая загрузка. Ни минуты расслабления. Да, надо с головой уйти в работу. Раствориться в ней без остатка. Пусть так. Лет на десять хватит. А там, глядишь, и финиш. И прекратить, наконец, думать о тех, кто остался за межой доступности. Им не поможешь, а себя угробишь. Иссечешь нервы. Отравишь кровь. Что тогда?.. Кому ты будешь нужен, когда все это кончится? И что будешь из себя представлять… ты — многомерная свертка макрокосма в потоке времени, начертанный неведомыми силами иероглиф природы?..

Уже засыпая, Шлейсер еще раз сравнил себя с тем, в кого бы мог обратиться… Что было бы, если бы… Ему грезились таинственные джунгли с притаившимися за деревьями монстрами; отвесные скалы, ощетинившиеся пучками гигантских кристаллов; косматые пряди протуберанцев… «Пульсирующие туманности и протоплазма амебы. Что их различает?» — последнее, о чем подумал он, перед тем как провалиться в беспокойный сон…

3

Кладбище поселенцев… Здесь покоились те, кто в силу разных причин обрел на Каскадене вторую родину и перед смертью пожелал быть похороненным в этих, нельзя сказать что обетованных местах. Подобное не поощрялось, но отказ в исполнении последней воли усопшего по-прежнему считался тяжким прегрешением, и тогда на Землю для исследований инфортировались только вирт-копии умерших.

День выдался пасмурный. Сыпал мелкий дождь, но холода не ощущалось. Положение станции неподалеку от границы северных субтропиков позволяло колониантам практически круглый год использовать КЗУ в летнем режиме, за исключением разве что случаев трансгрессии из приполярной области особо мощных циклонов.

От угла кладбищенской ограды до станции, если по прямой — не более двух километров. Когда-то вместо густого подлеска это место у излучины реки занимала обширная поляна. Люди нарушили веками формировавшийся биотический уклад, и после эвакуации луговина стала зарастать. Наверное, если бы это было классическое кладбище с подбором приземистых стел-надгробий, обнаружить его в таких условиях было бы трудно. Но похоже здесь живые всерьез решили позаботиться о мертвых. Над верхушками кустов, как полупритопленные поплавки на неспокойной воде, возвышались постройки-памятники, этакие пантеоны в миниатюре, по высоте примерно одинаковые (метр-полтора над растительным покровом), но разные по форме. Шлейсер насчитал около двух десятков могил. Может, их было больше, но обзору мешали заросли.

Он осмотрелся. Никаких признаков враждебности, безвредное с виду окружение. Слева, под гнетом черных, плоских снизу облачных массивов, стлались в несколько ярусов горные отроги, вершины которых терялись в покрове стекающего по склонам тумана. Справа, где пониже, над волнистым взгорьем тоже теснились, вились и перекатывались тучи — но уже черные с пурпурным отливом, свинцово-серые и снова черные с дымчатыми разводами. Впереди, совсем неподалеку, угадывались контуры моренного вала с запятнанными растительностью склонами, указывающего на следы прокатившегося когда-то здесь оледенения. А дальше, уже там, в загоризонтной дали вздымались высоченные, достигающие одиннадцатикилометровой отметки вершины, которые могли сохраняться только здесь, в условиях разреженной атмосферы и которые своим происхождением скорей были обязаны не вулканическим процессам, а столкновению литосферных плит.

В этот раз Шлейсер, вооружившись в качестве промывочного прибора позаимствованной у Дзетла сковородой, собрался подняться по реке в сторону рудника, на полпути к которому еще в первый поход обнаружил береговой прижим, где в месте пропиливания рекой коренных пород прямо на дне вполне могла сформироваться русловая россыпь. Но что-то заставило его сойти с тропы. Отступив несколько десятков шагов в сторону, он протиснулся в щель между оградой и приоткрытой, намертво схваченной вьющейся растительностью калиткой.