Чтение онлайн

– Какая ответная реакция? – спросил Давид.

Нефрет одарила его мягкой улыбкой.

– Вы оба мало знаете о женщинах. Женщина может простить мужчину за похищение, и уж точно не станет винить его за то, что он в неё влюбился. Но вот чего она никогда не простит – так это того, что её выставили дурой. Именно так Сети и поступил с тётей Амелией.

– Лучше бы ты не сыпала афоризмами, – проворчал Рамзес. – Ты говоришь, как матушка.

– Это не афоризм, это простой факт! Как вы не понимаете – Сети использовал движение суфражисток, нанеся удар по делу, дорогому сердцу тёти Амелии. Это даст новые аргументы тем сторонникам мужского превосходства, которые утверждают, что женщины слишком наивны и инфантильны, чтобы самостоятельно жить в реальном мире. ЖСПС будет безжалостно осмеян за то, что принял в свои ряды шайку преступников…

– Это несправедливо, – возмутился Рамзес. – Сети обманывал самых дотошных следователей-криминалистов.

– Справедливо, несправедливо – а прессе-то какая разница? И теперь осталось только ждать, пока какой-нибудь пронырливый журналист не обнаружит, что тётя Амелия присутствовала на демонстрации. «Миссис Амелия П. Эмерсон, известный археолог и детектив-любитель, напала на констебля, который пытался помешать банде воров проникнуть в дом!»

– О Боже! – воскликнул Давид, заметно побледнев. – Они не пойдут на такое!

– Ну, на самом деле она на него не нападала, – задумчиво протянул Рамзес. – Но вовсе не потому, что не пыталась. Вот уж действительно — о Боже. Как ты думаешь, у нас найдётся повод уехать из города на несколько дней?

– 2-

Я рациональный человек. Мои эмоции всегда под строгим контролем. Будучи слишком хорошо знакома с ложью и преувеличениями журналистов, я знала, чего ожидать от этих мерзавцев, когда история об ограблении стала достоянием общественности. Я была готова к худшему и решила не терять самообладания.

И так бы и поступила, если бы «Дейли Йелл», самый известный лондонский провозвестник сенсационной журналистики, не напечатал письмо самого Сети. Оно было отправлено в газету через Кевина О’Коннелла, нашего старого знакомого. Иногда я считала Кевина другом. Но явно не сейчас.

– На этот раз, – заметил Эмерсон, слегка задыхаясь, пока я пыталась высвободиться из обхвативших меня стальных рук, – я должен выступить в защиту О’Коннелла. Вряд ли следовало ожидать, что он воздержится от печати… Проклятье, Пибоди, пожалуйста, опусти зонтик и перестань ёрзать! Я не позволю тебе выйти из дома в таком возбуждённом состоянии.

Думаю, я сумела бы выскользнуть из его хватки, но далеко уйти бы не смогла. Гарджери стоял перед закрытой дверью, раскинув руки и застыв в решимости; Рамзеса и Давида привели в комнату крики Эмерсона и мои возмущённые возражения, и я не питала иллюзий относительно того, на чьей стороне мальчики. Мужчины всегда держатся вместе.

– Не понимаю, почему ты ведёшь себя так недостойно, Эмерсон, – прошипела я. – Отпусти меня немедленно.

Хватка Эмерсона не ослабла.

– Дай мне слово, что будешь вести себя тихо.

– Как я могу возразить, когда здесь собралось четверо отъявленных хулиганов против одной бедной маленькой женщины?

Гарджери, не отличавшийся ни крупными размерами, ни мускулатурой, раздулся от гордости.

– У-у, мадам… – начал он.

– Правильные гласные, Гарджери.

– Да, мадам. Мадам, если вы хотите, чтобы этого репортёришку отколошматили, предоставьте это профессору, или мне, мадам, или Бобу, или Джерри, или...

Эмерсон оборвал его жестом и кивком:

– Пойдём в библиотеку, Пибоди, и обсудим всё спокойно. Гарджери, налейте виски.

Глоток этого целебного напитка, столь успокаивающего нервы, вернул мне обычное самообладание.

– Полагаю, вы все прочитали письмо, – заметила я.

Очевидно, так и было, включая Нефрет, которая до этого благоразумно держалась в стороне. Давид робко вмешался:

– Я считаю это письмо чрезвычайно джентльменским и изящным жестом. Даже извинением.

– Скорее, чёртовой дерзостью! – воскликнул Эмерсон. – Это насмешка, издёвка, вызов; соль на рану, усиление оскорбления…

– У него изящный стиль риторики, – взял газету в руки Рамзес. – «Уважаемые и достойные дамы суфражистского движения – движения, которому я полностью сочувствую – не могут быть обвинены в том, что не сумели предвидеть мои намерения. Полиция дюжины стран тщетно разыскивала меня. Скотланд-Ярд…» – Он оборвал речь и критически взглянул на Нефрет. – Ты находишь это забавным?

– Очень. – Смех Нефрет просто восхитителен – мягкий и низкий, словно вода, журчащая на гальке под лучами солнца. В этот раз я бы с удовольствием его услышала. Поймав мой взгляд, она попыталась сдержать смех, но преуспела лишь отчасти. – Особенно эта фраза о его симпатии к суфражистскому движению. Учитывая, что одна из его помощниц – женщина, следует отдать ему должное за то, что он живёт в соответствии со своими принципами.

– Какие принципы? – спросил Эмерсон, явно не на шутку разозлившись. – Его упоминание вашей тёти Амелии доказывает, что он не джентльмен.

– Он отзывался о ней в самых лестных выражениях, – возразила Нефрет. Она выхватила бумагу у Рамзеса и прочла вслух: – «Если бы я знал, что на демонстрации будет присутствовать миссис Эмерсон, то не стал бы осуществлять свой план. Я питаю к её проницательности большее уважение, чем к этому же качеству всего Скотланд-Ярда».

Эмерсон воскликнул: «Ха!» Я промолчала. Я боялась, что если разожму челюсти, то выругаюсь. Рамзес перевёл взгляд с меня на Нефрет.

– Что ты думаешь, Нефрет?

– Я думаю, – ответила Нефрет, – что Сети тоже мало что знает о женщинах.

То, что Сети так же успешно обманул Скотланд-Ярд, как и меня, доставило мне некоторое удовлетворение. Расследование зашло в тупик после того, как экипаж мистера Ромера и его лошадей обнаружили в конюшне извозчичьего двора в Чипсайде. Человека, оставившего карету, описали как «бородатого джентльмена» – бесполезные сведения. Экипаж был пуст.