Чтение онлайн

– Я думал над этим. Думал над этим, как сценарист нашей действительности. И я знаю ответы на все эти вопросы. А кому они нужны?

– Допустим, мне.

– Человечеству для продвижения вперед просто необходимо вернуться к опыту прошлого, к простым, но рабочим схемам понимания мира. А иначе всё кончится такой войной, после которой человечество уже никогда не очухается. Это война всех против всех.

– Не любите вы людей, – отметил я.

– Боже упаси! – отмахнулся Магнус. – Это единственное существо на свете, которое я способен безответно любить. И чем сильнее эта любовь, тем яростнее она убивает непосредственно сам источник этой любви.

– Но вы говорите так, словно отрицаете в роде людском человечность. А она всегда…

– Человечность! – засмеялся Магнус. – Я определяют степень человечности по достижениям рода людского. И самый шумный пик заслуг этого рода ознаменован карательной вспышкой гуманного очищения всего вокруг. Мощностью в сотни мегатонн. Прекрасно, не правда ли?

– А зачем судить всё человечество по достижениям всего нескольких человек?

– Я никогда и никого не сужу. Готов оправдать любого. А к слову о человечестве, то… «Худших везде большинство», как говаривал Биант Приенский, наш древнегреческий товарищ и друг. Толпу судят по самому худшему в ней. Тем более, не нужно изучать всех представителей крысиного потомства, чтобы понять, что крыса – вредитель.

– Забавно, – отметил я. – Вы говорите о размытости моральных и нравственных границ. И говорите об этом с неким упреком. А разве эти границы есть у людей влиятельных и властительных, вроде… – Я задумался.

– Меня, – подсказал Магнус, тонко улыбнувшись. – Да, но они совсем другие. Они позолочены и не умещаются в рамках низменных границ обычных людей. Вы можете сказать, что я в некоторой степени презираю их, но разве я не имею на то право? Вы вообще когда-нибудь обращали внимание на то, что презрение к обычным людям со стороны богатых гораздо более преступное явление, нежели лютое презрение этих же людей друг к другу?

– Я не презираю богатых, – соврал я.

– Конечно. Вы же надеетесь быть среди них. А когда окажитесь, то не захотите испытывать презрение к самому себе – ближайшие несколько дней.

Он вдруг посмотрел на часы.

– Вот и наши гости прибыли.

В его усадьбу были приглашены две молодые женщины, видимо, сестры, и адвокат Магнуса – Стеллион Альбум, прибывший с женой Хостией. Магнус познакомил нас, мы пожали руки.

– Это – лучший адвокат, вероятно, во всей вселенной, – говорил он. – В самом аду такого не найдете – ручаюсь.

– Да брось ты, – отмахнулся Стеллион, однако глаза его заблестели.

– Нет-нет! – усмехнулся Магнус, похлопав его по спине. – Большая удача найти иголку в стоге сена, не правда ли! Свободы неуклонно нарастают, а вместе с ними и множится количество адвокатов с недешевыми судьями.

Стеллион, уходя от этого разговора, спросил Магнуса:

– Ты смотрел последний бой?

– А, эти твои адвокатские приемчики, – лукаво улыбнулся Магнус, погрозив Стеллиону пальцем. – Что ж. Конечно же смотрел. Всё прошло так, как я и говорил. А вы, Люций, любите бои?

– Бои?

– Бокс, например, или смешанные единоборства.

– Зрелищно.

– Более чем. Люблю смотреть, как люди давят друг друга за деньги.

Мы сели за стол. Лилит охотно села рядом со мной, напротив – Стеллион с супругой, а во главе стола – Магнус, возле которого две обворожительные дамы вились кошками, как перед хозяином. Пока мы ожидали ужин, Магнус и Стеллион обсуждали какие-то дела, время от времени они переходили на латынь, словно два ученых врача, поэтому уловить суть разговора для меня было невозможно. Вследствие этого я занял позицию наблюдателя и не вмешивался.

Магнус и Стеллион, обменявшись парой фраз на латыни, беспечно засмеялись.

– Да ты шутишь, Мефи! – весело воскликнул Стеллион, утирая слезы с глаз.

Я осторожно наклонился к Лилит, тихо спросив ее:

– Мефи?

– Так Магнуса зовут друзья, – улыбчиво пояснила она, наклонившись ко мне ближе, и я почувствовал ее живой, теплый аромат. – Близкие друзья.

– А как ты его зовешь?

– Pater. То есть отец.

Я застыл, задержав на ней испытующий взгляд, и она понимающе усмехнулась.

– Я не единственный его ребенок.

– И много у него детей?

– Очень.

– «Очень» – понятие растяжимое.

– Сам скоро всё поймешь. Мы все, в какой-то мере, его дети.

Неспешно отстранившись от меня, она выразительно подмигнула и отвернулась, положила подбородок на сплетенные пальцы, вновь заинтересовавшись разговором отца и адвоката.

Наконец подали ужин. Я был значительно ошеломлен, когда увидел то, что подали. Взглянув на остальных, я ожидал заметить удивление, однако все оставались непоколебимы, словно этот ужин не является чем-то особым.

– Это белужья икра? – настороженно спросил я, наблюдая, как из огромного чана гости серебряными ложками накладывают черную икру в тарелки. Слуга принялся разливать темно-янтарный коньяк по хрустальным рюмкам весьма причудливой формы.

– Это? – холодно уточнил Магнус. – Это – белужья икра. Вас что-то смущает?

Присутствующие уставились на меня, и я почувствовал себя лишним.

– Смущает то, что ее продажа запрещена. Это – незаконно.

В ответ меня облили потоком презрительного смеха. Стеллион побагровел, трясясь и дрожа, плеская слезы. Его супруга, дабы не морщинить от писклявого хохота лицо, натягивала на нем кожу, отчего не становилась прекраснее. Дамы, ластящиеся к хозяину, повисли на нем и то ли рыдали, то ли хохотали – я не мог разобрать. Лилит тоже смеялась, пытаясь сдерживать себя, и дружески похлопала меня по плечу, пряча ладонью растянутые в улыбке губы. Один лишь Магнус не смеялся, изучающе глядя на меня.

– Даже не думайте об этом, – заявил он. – Поверьте: это последнее, что вас должно беспокоить. Мы едим ее, потому что хотим. Но если вы не хотите есть белужью икру и запивать ее коньяком времен Людовика XVI, то я велю слуге принести вам хлеба с вином.

Громовой хохот перешел в тугую волну истерии, в которой даже Магнус впервые при мне дал себе волю. Лилит согнулась над столом, закрывая лицо руками, и безудержно заливалась неистовым смехом. Все это стало казаться мне диким лаем бешеных собак.

Я решительно поднялся и вышел из-за стола, направившись к выходу.

– Но зачем так? – сказал мне вдогонку Магнус. – Я же не заставляю вас это есть. Не марайте свою работу этим пустяком.

– Это переход всяких границ.

– Но, не перейдя, границу не обозначишь. Почему вы, перейдя одни границы, не решаетесь перейти другие? Что вас останавливает? Это же не в вашей манере, Люций. Где ваш охотничий азарт? Да и не нужно бояться законности там, где она вообще не работает.

Магнус казался мне неоспоримо правым. Я понимал, что икра всё равно на столе и уже нет никакой разницы, кто ее будет есть. Но главное, что терзало меня – это упустить возможность выхватить из его жизни всё то, что потом я смогу использовать против него. Он дважды подписал себе приговор.