Чтение онлайн

– Мам, я о полковнике Ростоцком говорила, причём тут генерал?

– Ой, больно я там в этих ваших погонах разбираюсь. Военный и военный.

– Ага, - ехидно буркнул, всё ещё дуясь, Григорий Иванович, - ей по барабану. Даже если бы маршал к нам заявился, она бы не удивилась. Тоже, кстати, Галочкин начальник.

– Молчи уж, язва.

– Я, между прочим, в своём доме, - начал заводиться Григорий Иванович.

– Пап, - тихо попросила Галя.

– А что, я ничего, - тут же сдулся отец.
– Ты только обрати внимание, как она из меня верёвки вьёт. А я молчу, терплю.

– Опять завёл свою шарманку, - поморщилась Мария Васильевна. Она схватила бутылку, налила в рюмку водки и поставила перед мужем, - На вот, выпей. Закусить не забудь.

– Ээээ,… - даже растерялся Григорий Иванович.

– Займи рот, говорю, а то не дашь спокойно поговорить.

– А я, может, тоже хочу дочке рассказать, как дело было, - возмутился мужчина.
– Ты же мне, слово вставить не позволяешь.

– Гриша!

– Ааа, - отмахнулся мужчина, опрокинул содержимое стопки в рот и, насупившись, стал жевать уже остывшую картошку.

Мария Васильевна ещё несколько минут побуравила его сердитым взглядом, вздохнула и продолжила:

– Он, значит, мне цветы вручил. Грише руку пожал и спросил, мол, где бы нам спокойно поговорить.

– Она его тут же в кухню потащила, - наябедничал мужчина.
– За стол усадила и давай разносолы метать на стол.

– Так я думала гость, - расстроено всплеснула руками Мария Васильевна.
– Ещё на отца рассердилась, что волком глядит, - призналась она.
– Руку пожал, даже не улыбнулся, а глаза холодные, настороженные. Вот, думаю, хороший человек пришёл, а он смотрит на него, будто в прицел примеривается.

– Это потому, мать, что я в своё время на таких субчиков, во как, нагляделся, - мужчина провёл рукой по горлу.
– Он тебе в глаза глядит, руку жмёт, улыбается, как лучшему другу, а если, что не по нём, только держись. Такую подлянку подстроит, мама не горюй.

– Что ты выдумываешь?! На вид вполне приличный и, я бы даже сказала, красивый мужчина.

– Вот, вы бабы-дуры. Вам бы только на морду посмазливее, а что у него нутро с душком - плевать. Потом плачете.

– Ты, между прочим, в молодости тоже не Квазимодо был, - ехидно напомнила жена.
– И сейчас ещё наши дворовые кумушки на тебе засматриваются. Думаешь, не знаю, как ты перед ними хвост распускаешь?

– Нет, вот дал же Бог в жёны язву! Такая маленькая, а такая вредная. И за что я тебя люблю…

– За вредность, - подколола женщина.

– Ууу, - рыкнул мужчина, - неожиданно схватил жену и крепко поцеловал.
– Сил нет, как же ты мне душу выматываешь.

– Гриш, ты совсем ополоумел, при дочке-то, - Мария Васильевна покраснела, как девчонка, и уткнулась, пылающим от смущения лицом, ему в плечо.

– Ласточка, ты моя ясноглазая, - нежно погладил Григорий Иванович жену по чёрным с проседью, но всё ещё густым волосам. Мужчина поднял взгляд на дочь и весело ухмыльнулся, заметив её улыбку.
– Меня, Галчонок, одна фраза твоего «начальника» насторожила. Внешность она, конечно, обмануть может, но то, что он пришёл к тебе, а сам, вроде даже обрадовался, что тебя нет дома, мне сразу не понравилось. А генерал коньяк налил и давай тебе дифирамбы петь: умница, красавица, работник незаменимый. Мать уши-то и развесила. Слёзки умиления полотенчиком утирает. Вспомнила про баночку огурчиков, припрятанную для особого случая, и умчалась. Тут он мне всё и выложил. Так, мол, и так, решил я на вашей красавице жениться, а она глупая упирается. Вы поговорите с ней. Девочка ни в чём нуждаться не будет, да и вам сможет помочь. Я для любимой жены ничего не пожалею, а сам коньячку мне подливает. У меня прямо шерсть на загривке стала. Ну, я ему вежливо и говорю, что бери-ка ты, мил человек, свою бутылку и топай отсюда подобру-поздорову. Нам помощь не нужна. Не голодаем. Руки, ноги есть - заработаем. А он возьми и упрись.

– Вот-вот, - кивнула головой опомнившаяся Мария Васильевна.
– Они сначала так мирно беседовали. А тут бац! Гриша как заорёт: «Пошёл вон, индюк плешивый! Что захотел за бутылку коньяку малышку мою сторговать?! Так я дочерью не торгую! И тому, кто купить попробует, живо нос набок сверну, либо дополнительных дырок, для вентиляции, наделаю». А тот ему: «Я никуда не пойду, пока мы не договоримся». Гриша мгновенно, как чёрт обернулся, смотрю, а у него в руках винтовка!
– Мария Васильевна схватила свою рюмку и одним махом всё выпила.

– Эээ, тише, Машунь. Ты бы поаккуратней, а то с непривычки голова закружиться, - осторожно погладил её по плечу муж, заботливо подтолкнув ближе тарелку с солёными огурчиками. Закуси, душа моя.

– У меня от твоих фокусов, всю жизнь голова кругом, - незлобиво проворчала женщина и покладисто захрустела огурцом.

– А дальше, что было?
– нетерпеливо спросила Галя.

– Так, не поверил он, что я выстрелю, - хмыкнул Григорий Иванович.
– Попытался изобразить героя, готового ради любви умереть. Тоже мне, Ромео облезлый. Только, когда я затвор-то передёрнул, смекнул, что не шучу. Решил, лучше быть живым героем, чем памятником ему на кладбище. Я дверь распахнул и вытолкал, враз растерявшего весь свой форс, генерала на лестничную площадку, а там его холуй дежурил. Здоровый такой детина. То ли характер хотел показать, то ли перед хозяином выслужиться, короче, попёр на меня. Я в одиночку на медведя ходил, меня габаритами не запугаешь. Ну, как заору: «Первый, предупредительный - по ногам, второй, на поражение - по корпусу!» А тут, соседка наша, Ольга Викторовна, очень вовремя выглянула на шум. Увидала этого кабана, а у меня в руках ружьё и как завизжит: «Караул! Полиция! Грабят!» А дальше перешла на чистый ультразвук, - восхищённо прищёлкнул языком Григорий Иванович.
– Если бы её этот, как его, а Витас услышал - на неделю бы в запой от расстройства ушёл. Наши «грабители» с перепугу по лестнице и ломанули, а я им ещё прикладом ускорения добавил. Надеюсь, хоть немного покалечились, пока до первого этажа докатились.

– Гриша…

– Что Гриша… У меня руки чесались, заряд соли им в ж…, пятую точку пустить, чудом сдержался. Убить не убил бы, но с недельку поспали бы стоя. Глядишь и пыл поумерили бы.

– Пап, винтовка сломана, - напомнила Галя.

– Ну и что? Не всё в той винтовке так безнадёжно. Как там писал классик: «Если в начале пьесы на стене висит ружьё, то…». А у нас ружьё даже не на стене, а в моих умелых руках. Тут уж хочешь, не хочешь, стрельнуло бы.

– На этой ноте предлагаю завершить и спокойно поужинать, - предложила Галя.

– Э, нет, погоди, дочушка. Рассказывай, как ты умудрилась, этот геморрой с генеральскими погонами подцепить.

– Григорий Иванович, - сердито нахмурилась Мария Васильевна, - что за выражения. Ты же с дочерью говоришь, а не в пивнушке треплешься.

– Геморрой, дорогая, это вполне литературное слово, название одной не смертельной, но крайне неприятной болячки. Излагай, Галюня.

Девушка тяжело вздохнула и в общих чертах рассказала о своём знакомстве с генералом и последующих событиях, постаравшись опустить, как можно больше подробностей. Но и того, что она рассказала, хватило с лихвой, чтобы Григорий Иванович пришёл в ярость. Он вскочил и заметался по кухне.

– Какая сволочь! Мерзавец!
– бормотал он, сжимая кулаки.
– Подумать только, как он посмел. Жаль, что я его не пристрелил.

Мария Васильевна побледнела и умоляюще посмотрела на дочь. Галя перехватила отца, крепко обняла, успокаивающе погладила по спине и заставила сесть на стул.

– Пап, всё нормально, успокойся.

– Твой отец никому не позволит тебя обижать. Увольняйся, - решительно заявил он.

– Что?!

– Завтра же подавай рапорт на увольнение. Поверь, этот упырь от тебя так просто не отстанет. Нервы все вымотает, а когда поймёт, что ты на уступки не пойдёшь, начнёт гадить.

– Галя любит свою работу. И что же теперь, из-за какого-то негодяя, всё бросить?
– тихо спросила Мария Васильевна.

– Что ты предлагаешь?
– мрачно полюбопытствовал отец.

– Может, попробовать подать жалобу?

– Ну, ты мать, даёшь. Сериалов что ли насмотрелась. У нас здесь не Америка, где можно попасть под суд только за то, что слишком пристально рассматривал ножки своей сотрудницы. К тому же, кляузников нигде не любят. Как бы наша дочь ещё больше не пострадала. У генерала наверняка полно связей. К гадалке не ходи, её же и сделают во всём виноватой.