Чтение онлайн

Иной разъ онъ искалъ ее по всему дому, тщетно спрашивая у Милиты, гд мать. Привыкши къ ея постояннымъ припадкамъ, двочка, со свойственнымъ всмъ здоровымъ дтямъ эгоизмомъ, не обращала на нихъ ни малйшаго вниманія и спокойно продолжала играть своими безчисленными куклами.

– He знаю, папочка, – отвчала она самымъ естественнымъ тономъ. – Наврно, плачетъ наверху.

И мужъ находилъ Хосефину гд-нибудь въ углу въ верхнемъ этаж, либо въ спальн у кровати, либо въ уборной. Она сидла на полу, подперевъ голову руками и устремивъ въ стну неподвижный взглядъ, словно видла тамъ что-то таинственное, скрытое ото всхъ остальныхъ. Она не плакала теперь; глаза ея были сухи и расширены отъ ужаса. Мужъ тщетно пытался развлечь ее. Она относилась къ нему холодно и равнодушно. Ласки мужа не трогали ея, какъ будто онъ былъ чужой, и между ними не существовало ничего, кром полнйшаго равнодушія.

– Я хочу умереть, – говорила она серьезнымъ и глубокимъ тономъ. – Я никому не нужна. Мн хочется отдохнуть.

Но эта зловщая покорность скоро переходила въ бурю. Реновалесъ никогда не могъ отдать себ отчета, какъ это начинается. Самаго незначительнаго слова его, движенія, даже молчанія бывало часто достаточно, чтобы вызвать бурю. Хосефина брала вызывающій тонъ, и слова ея рзали, какъ ножъ. Она осуждала мужа за все, что онъ длалъ и чего не длалъ, за самыя незначительныя привычки, за работу, а затмъ, удлиняя радіусъ своей критики и желая подчинить ей весь міръ, она выливала потокъ брани на важныхъ особъ, составлявшихъ кліентуру мужа и доставлявшихъ ему огромный заработокъ. Все это были скверные люди, достойные величайшаго презрнія. Почти вс они были отъявленными ворами. Мать-покойница разсказала ей не мало исторій про этотъ міръ. А дамскій элементъ Хосефина прекрасно знала и сама; почти вс молодыя дамы высшаго свта были ея подругами по школ. Он выходили замужъ только, чтобы обманывать мужей. За каждой числилось не мало скандальныхъ исторій. Это были подлыя женщины, хуже тхъ, что промышляютъ по вечерамъ на улиц. Ихъ собственный особнякъ съ его великолпнымъ фасадомъ, лавровыми гирляндами и золотыми буквами былъ ничто иное, какъ публичный домъ. Настанетъ еще день, когда она явится въ мастерскую и выгонитъ всю эту грязную компанію на улицу. Пусть заказываютъ портреты другимъ художникамъ!

– Боже мой, Хосефина! – шепталъ Реновалесъ въ ужас. – He говориже такихъ вещей. Ты не можешь серьезно думать такъ. Я не врю своимъ ушамъ. Милита можетъ услышать тебя.

Нервы ея не выдерживали, и она заливалась слезами. Реновалесу приходилось вставать и вести ее въ спальню, гд она ложилась въ постель и кричала въ сотый разъ, что желаетъ умереть поскоре.

Жизнь эта была особенно тяжела Реновалесу изъ-за супружеской врности; любовь къ жен, смшанная съ привычкою и рутиною, никогда не позволяла ему измнять ей.

По вечерамъ собирались въ его мастерской пріятели, среди которыхъ ближе всего былъ знаменитый Котонеръ, перехавшій изъ Рима въ Мадридъ. Когда они сидли въ пріятномъ полумрак сумерекъ, располагавшемъ къ дружеской бесд и откровенности, Реновалесъ заявлялъ товарищамъ всегда одно и то же:

– До свадьбы я развлекался, какъ вс мужчины. Но съ тхъ поръ, какъ я женился, я не знаю иной женщины кром своей жены и очень горжусь этимъ.

И крупный дтина гордо выпрямлялся, самодовольно поглаживая бороду. Онъ хвастался своею супружескою врностью, какъ другіе любовными удачами.

Когда въ его присутствіи говорили о красивыхъ женщинахъ или разглядывали портреты иностранныхъ красавицъ, маэстро не скрывалъ своего «ъодобренія.

– Да, она красива! Она очень недурна… – мн хотлось бы написать съ нея портретъ.

Его преклоненіе передъ женскою красотою никогда не выходило изъ предловъ искусства. Для него существовала въ мір только одна женщина – его жена. Остальныя могли только служить моделями.

Онъ, упивавшійся мысленно физическою красотою и относившійся къ обнаженному тлу съ благоговйнымъ восторгомъ, не желалъ знать иныхъ женщинъ кром законной жены, которая становилась все болзненне и печальне, и терпливо ждалъ съ покорностью влюбленнаго, когда проглянетъ, наконецъ, лучъ солнца, и настанетъ минута покоя среди вчныхъ бурь.

Врачи признавались въ своемъ полномъ безсиліи перелъ нервнымъ разстройствомъ Хосефины, губившимъ ея слабый организмъ и совтовали мужу быть съ нею какъ можно ласкове и внимательне. Кротость Реновалеса удвоилась подъ вліяніемъ этихъ внушеній. Врачи приписывали нервное разстройство тяжелымъ родамъ и кормленію, надорвавшимъ слабое здоровье молодой матери. Они подозрвали кром того существованіе какой-нибудь тайной причины, поддерживавшей больную въ состояніи постояннаго возбужденія.

Реновалесъ, слдившій за женою въ надежд добиться когда нибудь мира въ дом, скоро открылъ истинную причину болзни жены.

Милита подростала. Она была уже почти врослая. Ей было четырнадцать лтъ, и она носила длинныя платья, привлекая своею красотою и здоровьемъ алчные взгляды мужчинъ.

– Скоро настанетъ день, когда она упорхнетъ отъ насъ, – говорилъ иногда маэстро, смясь.

Слыша разговоры о свадьб Милиты и будущемъ зят, Хосефина закрывала глаза и говорила сдавленнымъ голосомъ, въ которомъ звучало непреодолимое упорство:

– Она выйдетъ замужъ за кого хочетъ… но только не за художника. Лучше пусть умретъ въ такомъ случа.

Реновалесъ догадался тогда объ истинной болзни жены. Это была ревность, бшеная, смертельная, непримиримая ревность и тяжелое сознаніе собственной болзненности. Хосефина была уврена въ муж и знала, что онъ не разъ заявлялъ о своей супружеской врности. Но говоря въ ея присутствіи объ искусств, художникъ не скрывалъ своего восторга передъ наготою и своего религіознаго культа красивыхъ формъ женскаго тла. Онъ не высказывалъ всего, но Хосефина читала въ его мысляхъ. Она понимала, что любовь къ нагот, зародившаяся въ немъ въ юномъ возраст, только усилилась съ годами. Глядя на чудныя статуи, украшавшія его мастерскія, или просматривая альбомы, гд женская нагота сіяла во всей своей божественной крас на темномъ фон снимковъ, Хссефина сравнивала ихъ мысленно со своимъ тломъ, обезображенномъ болзнью.

Глаза Реновалеса, съ восторгомъ упивавшіеся прежде ея чудными руками съ граціозными контурами, крпкими грудями, напоминавшими опрокинутыя алебастровыя чаши, боками съ изящными линіями, бархатно-округленною шеей и прелестными, стройными ногами, созерцали теперь по ночамъ ея слабое тло съ выступающими рядами реберъ; символы женщины, прежде крпкіе и сладострастные, висли теперь, какъ тряпки; кожа на рукахъ была покрыта желтыми пятнами; ноги были худы, какъ у скелета. Этотъ человкъ не могъ любить ея. Его врность держалась только на состраданіи, можетъ-быть на привычк къ безсознательной добродтели. Хосефина не могла поврить, чтобы мужъ сохранилъ любовь къ ней. У другого человка это было-бы мыслимо, но отнюдь не у художника. Онъ восторгался днемъ красотою, а ночью сталкивался съ безобразіемъ, истощеніемъ и физическимъ уродствомъ.

Ревность мучила Хосефину, отравляла ея мысли, подтачивала силы. Ревность эта была безутшна, тмъ боле, что она не имла реальнаго основанія.

Хосефин было невыносимо тяжело признавать свое безобразіе; она завидовала всмъ ршительно и жаждала смерти, но мучила окружающихъ, чтобы увлечь ихъ въ своемъ паденіи.

Наивныя ласки мужа дйствовали на нее, какъ оскорбленіе. Онъ можетъ-быть любилъ ее и подходилъ къ ней съ наилучшими намреніями, но она читала въ его мысляхъ и видла въ нихъ своего непобдимаго врага, соперницу, побждавшую ее красотою. Хосефина не могла совладать съ этимъ. Она была связана съ человкомъ, который былъ вренъ культу красоты и не могъ отказаться отъ него. О, съ какою тоскою вспоминала она т дни, когда она защищала отъ мужа свое юное тло, не позволяя воспроизводить его на полотн. Если бы юность и красота вернулись къ ней теперь, она сбросила бы одежду безо всякаго стыда, встала бы посреди мастерской съ дерзостью вакханки и крикнула бы мужу:

– Пиши, наслаждайся моимъ тломъ! И каждый разъ, какъ ты будешь думать о своей вчной возлюбленной, которую называешь красотою, постарайся представлять ее себ не иначе, какъ съ моимъ лицомъ и съ моимъ тломъ.

Это было величайшимъ несчастьемъ жить всю жизнь съ художникомъ. Она ршила ни за что не выдавать свою дочь замужъ за художника. Лучше пусть Милита умретъ. Люди, мысли которыхъ одержимы всегда страстью къ красот, могутъ жить спокойно и счастливо только съ вчно юною и прекрасною женщиною.