Обнаженная
Шрифт:
Врность мужа приводила Хосефину въ отчаяніе. Этотъ цломудренный художникъ постоянно перебиралъ въ памяти воспоминанія о женскихъ прелестяхъ и рисовалъ мысленно картины, которыхъ не смлъ переносить на полотно изъ страха передъ женою. Съ проницательностью больного человка Хосефина читала эти мечты иа лиц мужа. Она предпочла бы даже имть увренность въ измн; ей было-бы легче видть мужа влюбленнымъ въ другую женщину, одержимымъ животною страстью. Изъ этого путешествія за предлы брака онъ могъ вернуться къ ней усталымъ и униженнымъ; но отъ увлеченія красотою не могло быть возврата.
Догадавшись о гор Хосефины, Реновалесъ съ нжностью принялся за исцленіе жены. Онъ сталъ избгать въ ея присутствіи разговоровъ о художественныхъ увлеченіяхъ, сталъ находить ужасные недостатки въ красавицахъ, заказывавшихъ ему портреты, восхвалять духовную красоту Хоссфины и постоянно писать съ нея портреты, перенося на полотно ея черты, прихорошенныя съ поразительною ловкостью.
Хосефина улыбалась съ вчнымъ снисхожденіемъ женщинъ, которыя врятъ самой невроятной и чудовищной лжи, если она льститъ имъ.
– Это ты, – говорилъ Реновалесъ: – это твое лицо, твоя грація, твое благородное выраженіе. Мн кажется, что ты на дл даже красиве, чмъ на портрет.
Хосефина продолжала улыбаться, но во взгляд ея вскор вспыхивалъ гнвъ. Она сжимала губы, и лицо ея темнло отъ злобы, а глаза пристально устремлялись на художника, словно рылись въ его мысляхъ.
Все это ложь. Мужъ льстилъ, воображая, что любитъ ее, но онъ былъ вренъ ей только тломъ, а не душою. Непобдимый врагъ, вчная любовница царила въ его мысляхъ.
И подъ впечатлніемъ этой мысленной неврности мужа и отчаянія передъ безсиліемъ, въ нервной систем Хосефины назрвала буря, которая разражалась потоками слезъ и градомъ упрековъ и оскорбленій по адресу мужа.
Жизнь маэстро Реновалеса была настоящимь адомъ, несмотря на то, что онъ достигъ богатства и славы, о которыхъ мечталъ столько лтъ, видя въ нихъ истинное счастье.
IV
Было три часа дня, когда знаменитый художникъ вернулся домой посл завтрака съ венгерцемъ.
Войдя въ столовую, онъ увидлъ двухъ женщинъ въ шляпахъ съ вуалями; он собирались, повидимому, выходить. Одна изъ нихъ, ростомъ съ самого Реновалеса, бросилась ему на шею.
– Папа, папочка, мы ждали тебя почти до двухъ часовъ. Хорошо-ли ты позавтракалъ?
Она осыпала его поцлуями, громко чмокая и прижимаясь румяными щеками къ сдой бород маэстро.
Реновалесъ добродушно улыбался подъ этимъ дождемъ поцлуевъ. Ахъ, Милита! Она была единственною радостью въ этомъ пышномъ и величественномъ, словно пантеонъ, дом. Она одна смягчала атмосферу тяжелаго гнета, которою больная наполняла весь домъ. Реновалесъ съ любовью поглядлъ на дочь, принявъ шуточно-галантный тонъ.
– Вы прелестны, моя дорогая. Вы просто очаровательны сегодня. Вы сошли съ картины Рубенса, сеньорита, вы брюнетка съ картины Рубенса. А куда мы отправляемся сіять своей красотою?
Онъ оглядывалъ довольнымъ взоромъ творца крпкую и здоровую фигуру дочери; переходный возрастъ выражался у нея во временной худоб отъ быстраго роста и въ черныхъ кругахъ подъ глазами. Влажные, загадочные глаза Милиты обнаруживали, что она начинаетъ понимать жизнь. Туалетъ ея отличался изяществомъ иностранки; платье было мужского покроя, коричневый галстукъ и воротничекъ гармонировали съ ея быстрыми, но опредленными движеніями, съ англійскими ботинками на высокихъ каблукахъ и съ ровною, полумужскою походкою, отличавшеюся не столько граціею, сколько быстротою и громкимъ постукиваніемъ каблуковъ. Маэстро любовался здоровою красотою дочери. Какой роскошный экземпляръ!.. Съ нею не исчезнетъ его здоровая порода. Дочь была вылитымъ его портретомъ. Если-бы онъ родился женщиною, то былъ-бы несомннно точно такой, какъ Милита.
Она продолжала болтать, не отнимая рукъ отъ шеи отца и устремивъ на него взглядъ большихъ глазъ, переливавшихъ жидкимъ золотомъ.
Она шла, по обыкновенію, гулять съ Miss часа на два – по алле Кастельяна, по парку Ретиро нигд не присаживаясь и не останавливаясь и практикуясь попутно въ англійскомъ язык. Тогда только обернулся Реновалесъ, чтобы поклониться Miss, полной женщин съ краснымъ, морщинистымъ лицомъ и крупными зубами, которые обнажались при каждой улыбк и выглядли желтыми какъ костяшки въ домино. Реновалесъ съ пріятелями часто смялись въ мастерской надъ вншностью и причудами англичанки, надъ ея рыжимъ парикомъ, надтымъ на голый черепъ такъ просто, точно это была шляпа, надъ отвратительными, искусственными зубами, надъ капорами, которые она фабриковала сама изо всхъ тряпокъ и обрзковъ лентъ, попадавшихся ей подъ руку, надъ отсутствіемъ аппетита и манерою постоянно наливаться пивомъ, что поддерживало ее всегда въ возбужденномъ состояніи, выражавшемся въ чрезмрной вжливости и любезности.
Эта рыхлая, полная пьяница волновалась теперь отъ непріятной перспективы прогулки, которая была для нея пыткой, такъ какъ она длала неимоврныя усилія, чтобы поспвать за быстрыми шагами Милиты. Увидя обращенный на нее взглядъ художника, она еще боле покраснла и три раза низко присла:
– О, мистеръ Реновалесъ! О, сэръ!
Она не назвала его этотъ разъ лордомъ лишь потому, что маэстро, отвтившій ей легкимъ наклоненіемъ головы, отвернулся и продолжалъ разговоръ съ дочерью.
Милита интересовалась завтракомъ отца съ Текли. Такъ онъ пилъ Chiаnti? Ахъ, эгоистъ! Она сама такъ любила это вино. Жаль, что онъ сказалъ ей о завтрак слишкомъ поздно. Къ счастью, Котонеръ пришелъ какъразъ вовремя, и мама оставила его завтракать, чтобы не было скучно однимъ. Старый другъ отправился на кухню и собственноручно состряпалъ одно блюдо, которое научился готовить еще въ т давнія времена, когда онъ былъ пейзажистомъ. Милита замтила, что вс пейзажисты были недурными поварами. Условія жизни на открытомъ воздух, въ скверныхъ гостиницахъ и бдныхъ хижинахъ невольно развивали въ нихъ любовь къ кулинарному искусству.
Завтракъ прошелъ весело. Мамаша смялась надъ шутками Котонера, который былъ всегда въ хорошемъ настроеніи духа. Но во время дессерта, когда пришелъ Сольдевилья, любимый ученикъ Реновалеса, мама вдругъ почувствовала себя нехорошо и ушла, чтобы скрыть слезы и рыданія.
– Она, наврно, наверху, – сказала довольно равнодушно Милита, привыкшая къ нервнымъ припадкамъ матери. – Прощай, папочка, поцлуемся разокъ. Въ мастерской тебя ждутъ Котонеръ и Сольдевилья. Ну, еще разъ на прощанье. Постой-ка, я укушу тебя.
И нжно укусивъ своими маленьками зубками маэстро въ щеку, молодая двушка вышла въ сопровожденіи Miss, которая пыхтла авансомъ передъ утомительною прогулкою.
Реновалесъ долго не шевелился, словно не желая нарушить атмосферу любви, которою окружала его дочь. Милита была его ребенкомъ. Она любила мать, но эта любовь была холодна въ сравненіи съ пылкимъ и страстнымъ чувствомъ ея къ отцу. Дочери обыкновенно отдаютъ предпочтеніе отцамъ, сами того не сознавая, и чувство это является предвстникомъ другого, боле глубокаго, которое внушается имъ впослдствіи любимымъ человкомъ.
Реновалесъ подумалъ было отправиться къ Хосефин утшить ее, но отказался отъ этого намренія посл короткаго размышленія. Все равно ничего не поможетъ. Милита была спокойна; очевидно, особеннаго ничего не случилось. Поднявшись къ жен, онъ могъ натолкнуться на ужасную сцену, которая отравила бы ему весь день и отняла-бы всякую охоту работать, убивъ въ иемъ юношески радостное настроеніе посл завтрака съ Текли.
Онъ направился въ послднюю мастерскую, единственную, заслужившую этого названія, потому что только она служила для работы. Котонеръ сидлъ тамъ въ своемъ любимомъ кресл, отдавивъ мягкое сиднье тяжестью грузнаго тла; руки его покоились на дубовыхъ ручкахъ кресла, жилетъ былъ разстегнутъ, чтобы дать свободу полному животу, голова глубоко ушла въ плечи, лицо было красно и потно, глаза – слегка затуманены отъ пріятнаго пищеваренія въ теплой атмосфер, нагртой огромною печью.