Обнаженная
Шрифт:
Реновалесъ, дрожавшій за жизнь Хосефины изъ опасенія, что ея слабый и нжный организмъ не вынесетъ акта материнства, съ шумною радостью привствовалъ малютку и нжно поглядлъ на мать, голова которой неподвижно покоилась на подушк. Лицо Хосефины было блдно, какъ блая наволочка; Реновалесъ съ тревогою глядлъ на ея блдныя черты, измученныя страданіями и постепенно прояснявшіяся отъ отдыха. Бдняжка! Какъ она намучилась! Но выйдя на цыпочкахъ изъ спальни, чтобы не наружить тяжелаго сна больной, заснувшей посл жестокой двухдневной пытки, Реновалесъ отдался своему восторгу передъ маленькимъ кусочкомъ мяса, завернутымъ въ тонкія пеленки, который покоился на крупныхъ и дряблыхъ рукахъ бабушки. О, прелестное созданіе! Онъ любовался маленькимъ краснымъ личикомъ и большою, лысою головкой, ища въ этомъ несформировавшемся существ какое-нибудь сходство съ собою. Онъ не зналъ толку въ такихъ вещахъ. Этотъ ребенокъ былъ первымъ, родившимся на его глазахъ. «Мама, на кого она похожа?»
Донья Эмилія удивлялась его слпот. На кого же можетъ-быть похожа двочка? На него, только на него. Она была очень крупна. Донь Эмиліи рдко приходилось видть такихъ крупныхъ дтей. Ей даже не врилось, что бдная Хосефина осталась жива, произведя на свтъ такое огромное существо. Нельзя было пожаловаться на болзненность двочки; цвтомъ лица она походила на деревенскаго ребенка.
– Видно, что она изъ рода Реновалесъ. Она твоя, Маріано, цликомъ твоя. Мы принадлежимъ къ другому классу людей.
He обращая вниманія на слова мамаши, Реновалесъ видлъ только, что дочка была похожа на него, и пришелъ въ восторгь отъ ея крпкаго тлосложенія, громко и радостно расхваливая здоровье двочки, о которомъ бабушка говорила съ нкоторымъ презрніемъ.
Тщетно пытался онъ вмст съ доньей Эмиліей отговорить Хосефину отъ намренія самой кормить малютку. Несмотря на слабость, не позволявшую ей встать съ постели, маленькая женщина расплакалась и раскричалась почти такъ же, какъ въ памятную ночь, когда она такъ сильно напугала Реновалеса.
– Я не хочу, – возразила она съ упорствомъ, длавшимъ ее страшною для мужа. – Я не желаю чужого молока для моей дочери. Я сама… мать… выкормлю ее.
Пришлось уступить ей и предоставить ребенку наброситься съ чудовишною жадностью на грудь Хосефины, которая была теперь вздута отъ молока и столько разъ прельщала прежде художника своею двственною прелестью.
Когда Хосефина оправилась немного, мать ухала въ Мадридъ, считая своею миссію оконченною. Ей было скучно въ этомъ тихомъ город; по ночамъ ей чудилось, что она умерла, потому что съ улицы не слышно было ни малйшаго шума. Эта кладбищенская тишина, лишь изрдка нарушаемая криками гондольеровъ, пугала ее. У нея не было знакомыхъ, она не блистала въ свт, не играла никакой роли въ этой луж, никто не зналъ ея тутъ. Она постоянно вспоминала своихъ знаменитыхъ подругъ въ Мадрид, гд она считала себя важною персоною. Въ душ ея глубоко запечатллись скромныя крестины внучки, несмотря на то, что двочку назвали ея именемъ. Жалкій кортежъ помстился въ двухъ гондолахъ и состоялъ изъ нея самой – крестной матери, изъ крестнаго отца – одного стараго венеціанскаго художника, пріятеля Реновалеса, и еще двухъ художниковъ – француза и испанца. На крестинахъ не присутствовалъ ни патріархъ Венеціи, ни хотя бы епископъ (а она знала столькихъ епископовъ у себя на родин!). Какой-то простой священникъ обратилъ внучку знаменитаго дипломата въ христіанство съ позорною быстротой въ маленькой церкви, въ полумрак сумерекъ. Донья Эмилія ухала домой, повторивъ, что Хосефина губитъ себя, что это форменное безуміе кормить ребенка при ея слабомъ здоровь, и было бы гораздо полезне взять примръ съ матери, которая поручала всхъ своихъ дтей мамкамъ.
Хосефина много плакала, разставаясь съ мамашей; Реновалесъ же проводилъ ее съ плохо скрываемою радостью. Счастливаго пути! Онъ съ трудомъ выносилъ старую сеньору, которая считала себя вчно обиженною, глядя, какъ зять работаетъ, чтобы окружить жену комфортомъ. Онъ соглашался съ тещею только, когда они вмст нжно бранили Хосефину за упорное желаніе кормить двочку самой. Бдная обнаженная! Обаяніе ея прелестнаго тла исчезало въ пышномъ разцвт материнства. Ноги, вспухшія во время беременности, утратили свои прежнія линіи, а окрпшія и пополнвшія груди лишились очаровательнаго сходства съ нераспустившимися бутонами магнолій.
Хосефина выглядла теперь здорове и крпче, но на самомъ дл ея полнота сопровождалась малокровною дряблостью тла. Видя, какъ она дурнетъ, мужъ любилъ ее все больше съ нжнымъ состраданіемъ. Бдняжка! Какая она добрая! Жертвуетъ собою ради дочери!..
Когда двочк минулъ годъ, въ жизни Реновалеса произошелъ ршительный переворотъ. Желая «окунуться въ истинное искусство» и узнать, что творилось вн темницы, гд онъ томился, работая сдльно съ картины, онъ оставилъ Хосефину въ Венеціи и създилъ ненадолго въ Парижъ посмотрть знаменитый Салонъ. Изъ Парижа онъ вернулся, совершенно преобразившійся, съ лихорадочною потребностью обновить свой трудъ и передлать жизнь заново, что очень удивило и испугало жену. Онъ ршилъ навсегда порвать сношенія съ антрепренеромъ, не желая унижаться дольше этимъ фальшивымъ искусствомъ, хотя бы ему пришлось просить милостыню. Много хорошаго творилось въ мір, и онъ чувствовалъ себя достаточно талантливымъ, чтобы быть новаторомъ, слдуя примру современныхъ художниковъ, произведшихъ на него въ Париж такое глубокое впечатлніе.
Онъ ненавидлъ теперь старую Италію, куда съзжались для ученія художники, посылаемые невжественными правительствами.
На дл эти художники не учились въ Италіи, а находили тамъ рынокъ съ соблазнительнымъ спросомъ на ихъ трудъ и быстро привыкали къ обилію заказовъ, пріятиой жизни и легкому заработку безъ всякой иниціативы съ ихъ стороны. Реновалесу хотлось переселиться въ Парижъ. Но Хосефина, молча выслушивавшая розовыя мечты Реновалеса, которыя были большею частью непонятны ей, измнила этотъ планъ своими совтами. Ей тоже хотлось ухать изъ Венеціи, наввавшей на нее зимою тоску непрерывнымъ дождемъ, отъ котораго мосты длались скользкими и мраморныя улочки непроходимыми. Но если они ршили ухать изъ Венеціи, то почему бы не поселиться въ Мадрид? Мамаша была больна и жаловалась въ каждомъ письм, что ей тяжело жить вдали отъ дочери. Хосефина жаждала повидаться съ матерью, предвидя ея скорую смерть. Реновалесъ серьезно обдумалъ желаніе жены; ему тоже хотлось вернуться въ Испанію. Онъ стосковался по родин и понималъ, что подниметъ тамъ большой шумъ, проводя въ искусств свои новые идеалы среди общей рутины. Желаніе привести въ ужасъ академиковъ, признавшихъ за нимъ талантъ только за отказъ отъ юношескихъ идеаловъ, сильно искушало его.
Супруги вернулись въ Мадридъ со своею маленькою Милитою, которую они называли такъ, сдлавъ уменьшительное изъ имени бабушки. Все богатство Реновалеса не превышало нсколькихъ тысячъ лиръ – частью скопленныхъ Хосефиною, частью вырученныхъ за продажу мебели, украшавшей ветхія комнаты палаццо Фоскарини.
Начало было трудно. Черезъ нсколько мсяцевъ по прізд ихъ въ Мадридъ умерла донья Эмилія. Похороны ея не соотвтствовали своею скромностью иллюзіямъ знаменитой вдовы; на нихъ присутствовало не боле двухъ дюжинъ ея безчисленныхъ и знаменитыхъ родственниковъ. Бдная сеньора! Еели бы ей пришлось испытать это посмертное разочарованіе!.. Реновалесъ былъ почти радъ ея смерти.
Съ нею порвалась послдняя связь супруговъ съ великосвтскимъ обществомъ. Маріано поселился съ женою въ четвертомъ этаж на улиц Алкала около цирка для боя быковъ; при квартир была большая терраса, которую художникъ обратилъ въ мастерскую. Жизнь ихъ была скромна, бдна и безъ развлеченій; они не устраивали пріемовъ и не видались даже съ близкими знакомыми. Хосефина проводила дни въ заботахъ о дочери и въ хлопотахъ по хозяйству, работая съ помощью одной неотесанной, дешевой прислуги. Но домашняя работа часто утомляла ее, и она жаловалась тогда на непонятное недомоганіе.
Маріано почти не работалъ дома; онъ писалъ на открытомъ воздух, потому что условный свтъ мастерской и тснота помщенія были противны ему. Онъ объзжалъ окрестности Мадрида и ближайшія провинціи въ поискахъ за простыми, народными типами, на лицахъ которыхъ отражалась, по его мннію, душа старой Испаніи. Онъ поднимался даже въ середин зимы на Гуадарраму.
Когда открылась выставка, имя Реновалеса прогремло, какъ пушечный выстрлъ, раскатившись звучнымъ эхо и вызвавъ одновременно искренній восторгь и бурю негодованія въ общественномъ мнніи. Онъ не представилъ на выставку большой картины съ опредленнымъ сюжетомъ, какъ въ первый разъ. Эго были все маленькія картинки, этюды, написанные подъ впечатлніемъ случайныхъ интересныхъ встрчъ, уголки природы, люди и пейзажи, воспроизведенные на полотн съ поразительнымъ и грубымъ реализмомъ, который вызывалъ у публики негодованіе.
Важные отцы искусства корчили гримасы, словно отъ пощечины, передъ этими картинками, которыя пылали, казалось, яркимъ пламенемъ среди остальныхъ безцвтныхъ и безжизненныхъ картинъ. Они признавали за Реновалесомъ художественный талантъ, но считали его лишеннымъ воображенія и всякой изобртательности; единственною его заслугою въ глазахъ этихъ людей было умнье переносить на полотно то, что онъ видлъ передъ собою. Молодежь толпилась вокругъ новаго маэстро; начались безконечные толки и ожесточенные споры, вызывавшіе иной разъ смертельную ненависть, а надъ этою борьбою витало имя Реновалеса, появлявшееся почти ежедневно на столбцахъ газетъ, и въ результат онъ пріобрлъ почти такую же извстность, какъ матадоръ или ораторъ въ Кортесахъ.