Чтение онлайн

Да, онъ одинокъ. Онъ предвидлъ, что Конча скажетъ ему: у него есть жена и дочь… О Милит онъ не желалъ и говорить; онъ обожалъ дочь, она радовала его сердце. Чувствуя себя усталымъ посл работы, онъ находилъ пріятный отдыхъ, когда обнималъ свою двочку. Но онъ былъ еще слишкомъ молодъ, чтобы довольствоваться радостями отеческой любви. Онъ желалъ большаго и не находилъ этого въ подруг жизни, которая была вчно больна и разстроена. Кром того она не понимала и не могла понять мужа; это была обуза въ его жизни, угнетавшая его художественный талантъ.

Бракъ ихъ былъ основанъ лишь на дружб и на чувств благодарности за вс лишенія, которыя они перенесли вмст. Онъ тоже обманулся, принявъ за любовь то, что было только юношескимъ увлеченіемъ. Онъ жаждалъ истинной страсти; ему хотлось жить въ соприкосновеніи съ родственною душою, любить возвышенную женщину, которая понимала бы его дерзкіе порывы и съумла бы пожертвовать своими мщанскими предразсудками въ пользу требованій искусства!

Онъ говорилъ оживленно, устремивъ взглядъ въ глаза Кончи, блествшіе подъ послдними косыми лучащ солнца.

Но взрывъ жестокаго, ироническаго смха заставилъ его вдругъ остановиться; и графиня откинулась назадъ, слрвно избгая близости художника, который медленно наклонялся къ ней.

– Однако, вы смлы, Маріано! Вотъ оно! Еще немного, и вы объяснитесь мн въ любви. Господи, вотъ каковы мужчины! Съ ними невозможно поговорить по дружб и слегка пооткровенничать безъ того, чтобы они сейчасъ же не заговорили о любви. Если бы я дала вамъ волю, то вы черезъ минуту заявили бы, что я – вашъ идеалъ… и вы обожаете меня.

Реновалесъ, отодвинувшійся отъ нея и опомнившійся, почувствовалъ себя оскорбленнымъ ея насмшливымъ тономъ и сказалъ спокойно:

– А что, если бы я былъ увренъ въ этомъ? Что, если бы я дйствительно любилъ васъ?

Снова огласилась комната смхомъ графини, но теперь онъ звучалъ неестественно, раздражая слухъ своею фальшью.

– Какъ разъ то, чего я ждала! Форменное объясненіе въ любви! Это уже третье, что я выслушиваю сегодня. Неужели нельзя говорить съ мужчиной ни о чемъ иномъ, кром любви?

Она встала, ища взглядомъ шляпу, но не помня, куда положила ее.

– Я ухожу, cher maitre. Здсь опасно оставаться. Я постараюсь приходить впредь пораньше, такъ, чтобы сумерки не заставали насъ въ мастерской. Это предательскій часъ… часъ глупостей.

Но художникъ не отпускалъ ея. Карета ея не была еще подана. Конча могла подождать немного. Онъ общалъ сидть спокойно и не разговаривать, разъ это ей непріятно.

Графиня осталась, но не пожелала ссть опять въ кресло. Она сдлала нсколько шаговъ по комнат и подняла крышку піанино, стоявшаго у окна.

– Поиграемъ-ка немного. Это успокоитъ насъ. Сидите смирно на своемъ мст и не подходите, Маріано. Посмотримъ, умете-ли вы быть паинькой.

Пальцы ея опустились на клавиши, ноги нажали на педали, и глубокіе, мистичные, мечтательные звуки Largo religioso Генделя наполнили мастерскую. Мелодія разлилась по комнат, окутанной уже полумракомъ сумерекъ, и проникла черезъ драпировки въ об сосднія мастерскія, наполняя и ихъ своимъ крылатымъ шопотомъ, словно пніе органа, на которомъ играютъ невидимыя руки, въ пустомъ собор, въ таинственный часъ сумерекъ.

Конча чувствовала себя растроганною; эта чисто женская сантиментальность и поверхностная чувствительность длали изъ нея въ глазахъ друзей великую артистку. Музыка увлекала ее, и она длала усилія, чтобы сдерживать невольныя слезы.

Но вдругъ она перестала играть и тревожно обернулась. Художникъ стоялъ позади нея; дыханіе его почти касалось ея шеи. Графин захотлось выразить протестъ, отогнать его назадъ взрывомъ жестокаго смха, но она была не въ силахъ сдлать это.

– Маріано, – прошептала она: – идите на мсто. Будьте умнымъ и послушнымъ мальчикомъ. Иначе я разсержусь.

Она повернулась на стул въ полуоборотъ, оперлась локтемъ о клавиши и застыла въ такой поз, лицомъ къ окну.

Они долго молчали; она сидла неподвижно, онъ стоялъ, глядя на ея лицо, которое обратилось въ блое пятно въ сгущающемся полумрак.

Окно имло видъ тусклаго, голубоватаго четыреугольника. Втви деревьевъ въ саду виднлись черезъ него въ вид извилистыхъ и подвижныхъ чернильныхъ линій. Въ глубокомъ безмолвіи мастерской слышался трескъ мебели, это дыханіе дерева, пыли и вещей во мрак и тишин.

Таинственная обстановка сильно дйствовала на обоихъ; умирающій день какъ бы притупилъ ихъ мыслительную дятельность. Ихъ охватило пріятное, мечтательное настроеніе.

Конча вздрогнула отъ наслажденія.

– Маріано, отойдите, – произнесла она медленно, какъ будто слова стоили ей тяжелыхъ усилій. – Это очень мило… мн кажется, что я вошла въ воду… и вода пріятно проникаетъ въ глубь моей души. Но это вдь нехорошо. Зажгите свтъ, маэстро. Свтъ, свтъ! Это не корректно.

Маріано не слушалъ ея. Онъ склонился и взялъ ея руку; рука была холодна и безжизненна, словно не чувствовала его пожатія. Онъ поцловалъ эту руку во вназапномъ порыв страсти и еле удержался отъ желанія укусить ее.

Графиня очнулась отъ забытья и встала съ гордымъ, оскорбленнымъ видомъ.

– Это ребячество, Маріано. Вы злоупотребляете моимъ довріемъ.

Но она сейчасъ же расхохоталась жесіокимъ смхомъ, словно почувствовала состраданіе къ бдному смущенному Маріано.

– Отпускаю вамъ это прегршеніе, маэстро. Поцлуй руки ничего не означаетъ. Это обычное дло. Многіе цлуютъ мн руку.

Равнодушіе ея было жестокимъ наказаніемъ для художника, который видлъ въ этомъ поцлу первый шагъ къ завоеванію графини.

Конча продолжала искать въ темнот выключатель, повторяя раздраженнымъ голосомъ:

– Зажгите свтъ! Но гд же тутъ зажигается?

Въ комнат вдругъ стало свтло, несмотря на то, что Маріано не пошевелился, и графиня не нашла выключателя. На потолк мастерской засіяли три электрическихъ лампы, и освтились золоченыя рамы, блестящіе ковры, сверкающее оружіе, роскошная мебель и яркія краски картинъ.

Неожиданный, яркій свтъ ослпилъ обоихъ.

– Здравствуй! – произнесъ у двери чейто слащавый голосъ.