Обнаженная
Шрифт:
Реновалесь соскочилъ съ кровати, бгая по комнат въ комичномъ ночномъ туалет, шаря во всхъ углахъ, самъ не зная зачмъ, и бормоча ласковыя слова утшенія.
Хосефина боролась съ нервными хрипами, стараясь отчетливо произносить отдльныя слова. Она говорила, закрывъ лицо руками. Художникъ сталъ прислушиваться, изумляясь грязнымъ словамъ, слетавшимъ съ устъ его Хосефины, точно горе, взволновавшее ея душу, вывело на поверхность уличныя грубости и гадости, дремавшія до сихъ поръ въ ея памяти.
– Эта баба… такая…! (И Хосефина произнесла классически-бранное слово съ такою непринужденностью, точно употребляла его всю жизнь). Безстыжая! Этакая…
И она выпаливала одни междометія за другими. Реновалесъ былъ въ ужас, слыша эти слова въ устахъ жены.
– Но о комъ ты говоришь? Кто же это такой?
Она какъ-будто только и ожидала этихъ вопросовъ, приподнялась на постели, встала на колни, полуобнаживъ свое жалкое, костлявое тло, и пристально поглядла на него, потрясая слабою головою, вокругъ которой торчали короткія и жидкія прядки волосъ.
– Кто это можетъ-быть? Конечно, графиня де-Альберка! Эта важная дама въ перьяхъ! Ты точно съ неба упалъ. Ты ничего не знаешь! Бдненькій!
Реновалесъ ожидалъ этого; но услышавъ слова жены, онъ принялъ дерзкій видъ, чувствуя себя сильнымъ, благодаря раскаянію и сознанію, что говоритъ правду. Онъ поднесъ руку къ сердцу въ театральной поз и откинулъ назадъ волосы, не замчая всей комичности своей фигуры, отражавшейся въ большомъ зеркал.
– Хосефина, клянусь теб всмъ самымъ дорогимъ на свт, что ты ошибаешься въ своихъ подозрніяхъ. Я не имю ничего общаго съ Кончей. Клянусь теб нашей дочерью!
Больная еще больше разсердилась,
– He клянись! He лги! He называй моей дочери! Лгунъ! Лицемръ! Вс вы одинаковы.
Что, она – дура? Она прекрасно знала, что происходило вокругъ нея. Онъ – скверный мужъ, развратникъ. Она поняла это черезъ нсколько мсяцевъ посл свадьбы. Его воспитателями были только скверные пріятели, такая же богема, какъ онъ самъ. А эта баба тоже немногаго стоитъ. Хуже нея трудно найти въ Мадрид. Недаромъ смялись повсюду въ обществ надъ графомъ… Маріано и Конча стоили другъ друга; они снюхались и насмхались надъ нею въ ея собственномъ дом, во мрак мастерской.
– Она – твоя любовница, – говорила Хосефина съ ледяною злобою. – Признайся-ка лучше! Повтори мн свои гадости о правахъ на любовь и на радости, о которыхъ ты разсуждаешь съ пріятелями въ мастерской. Ты прибгаешь къ подлому лицемрію, чтобы оправдать свое презрніе къ семь и браку… ко всему. Имй мужество отвчать за свои поступки.
Но Реновалесъ былъ такъ ошеломленъ ея жестокими словами, дйствовавшими на него, точно удары хлыста, что умлъ только повторять, положивъ руку на сердце, съ покорнымъ видомъ человка, терпящаго несправедливость:
– Я невиненъ. Клянусь теб. Ничего этого нтъ.
Онъ подошелъ къ кровати съ другой стороны и попробовалъ снова взять Хосефину за руку, въ надежд успокоить ее теперь, когда она была мене взбшена, и ея рзкія слова прерывались слезами.
Но вс его старанія были тщетны. Хрупкое тло выскальзывало изъ его рукъ, отталкивая ихъ съ видимымъ отвращеніемъ.
– Оставь меня. He смй трогать. Ты мн противенъ.
Мужъ ошибался, воображая, что она относится къ Конч враждебно. О, она хорошо знала женщинъ! Она даже признавала (разъ мужъ такъ упорно клялся въ своей невинности), что между ними двумя ничего не произошло. Но если даже такъ, то это была заслуга Кончи, которой кавалеры надоли по горло; можетъ-быть даже графиня сохранила нкоторое чувство дружбы къ ней и не желала отравлять ея жизни. Но все сопротивленіе шло отъ Кончи, а не отъ него.
– Я тебя знаю. Ты знаешь, что я понимаю твои мысли и читаю ихъ по глазамъ. Ты вренъ мн только изъ трусости. Просто удобный случай еще не представился. Но въ мысляхъ утебя одн лишь гадости. Твой внутренній міръ вызываетъ во мн отвращеніе.
И не дожидаясь его протеста, жена снова напала на него, выкладывая вс свои наблюденія и подвергая его мельчайшіе поступки и слова критик своего больного ума.
Она упрекала мужа въ томъ, что въ глазахъ его вспыхиваетъ огонекъ восторга, когда передъ мольбертомъ появляются красавицы дамы, заказавшія ему портретъ; у однихъ онъ расхваливалъ шею, у другихъ плечи. А съ какимъ благоговніемъ разглядывалъ онъ фотографіи и гравюры съ изображеніями голыхъ красавицъ, написанныхъ другими художниками, которымъ грязная натура побуждала его подражать.
– А если бы я ушла изъ дому! Если бы я исчезла! Твоя мастерская обратилась бы въ публичный домъ! Ни одинъ приличный человкъ не могъ бы войти сюда. У тебя всегда былабы въ запас какая-нибудь безстыжая баба, чтобы писать съ нея разныя гадости.
Въ раздраженномъ голос Хосефины звучали злоба и горькое разочарованіе передъ постояннымъ культомъ красоты у мужа, и притомъ на глазахъ у нея, больной, которая состарилась преждевременно и была безобразна въ физическомъ отношеніи; онъ не понималъ, что каждый порывъ его восторга причинялъ ей страданія, точно упрекъ, и расширялъ пропасть между ея печальною жизнью и идеаломъ, наполнявшимъ вс его мысли.
– Ты воображаешь, что я не знаю твоихъ мыслей? Я смюсь надъ твоею врностью. Это ложь, лицемріе! По мр того, какъ ты старишься, тобою овладваетъ одно бшеное желаніе. Если бы у тебя хватило смлости, ты сталъ бы бгать за этими животными съ красивыми тлесами, которыя ты такъ расхваливаешь… Ты – самый обыкновенный человкъ. Въ теб нтъ ничего кром грубости и матеріализма. Формы человческаго тла! И это называется быть художникомъ! Лучше бы я вышла замужъ за сапожника, простого и добраго. Такіе люди ходятъ по крайней мр со своими бдными женами въ таверну обдать по воскресеньямъ и не знаютъ другихъ женщинъ.
Реновалеса стали раздражать эти нападки жены, основанныя на его мысляхъ, а не на поступкахъ. Это было хуже Святой Инквизиціи. Хосефина шпіонила за нимъ ежеминутно, не спускала съ него глазъ, слдила за его малйшими словами и жестами, проникала въ его мысли и ревновала его даже къ мыслямъ и увлеченіямъ.
– Замолчи, Хосефина… Это гадко… Я не смогу думать и работать при такихъ условіяхъ… Ты шпіонишь и преслдуешь меня даже въ моемъ искусств.
Она презрительно пожимала плечами. Искусство! Она насмхалась надъ нимъ.
И она сноаа набрасывалась на живопись, высказывая раскаяніе въ томъ, что соединила свою судьбу съ жизнью артиста. Такіе мужчины, какъ онъ, не должны жениться на приличныхъ женщинахъ – хозяйственныхъ и домовитыхъ. Имъ слдовало оставаться холостяками или сходиться съ безпринципными женщинами, влюбленными въ свое тло и способными выставлять его всмъ на показъ, гордясь своею наготою.
– Я любила тебя, знаешь? – говорила она холодно: – я любила тебя, но теперь не люблю. А почему? Потому что я знаю, что ты не вренъ мн, хотя бы ты клялся на колняхъ. Ты пришитъ къ моимъ юбкамъ, а мысли твои уходятъ далеко, очень далеко, въ погон за обожаемою наготою. Въ твоей голов цлый гаремъ. Я думаю, что живу съ тобою одна, а, глядя на тебя, вижу, что домъ мой населенъ женщинами, которыя заполняютъ все и смются надо мною. Вс он красивы, какъ врагъ рода человческаго, вс голы, какъ искуситель… Оставь меня, Маріано, не подходи. Я не желаю видть тебя. Потуши свтъ.