Обнаженная
Шрифт:
– Хосефина!
Графиня подбжала къ подруг, обняла ее порывисто и поцловала въ худыя щеки съ нездоровымъ румянцемъ.
– Чго это вы сидли въ темнот? – продолжала Хосефина съ улыбкою, которую Реновалесь хорошо зналъ.
Конча застрекотала, какъ сорока. Знаменитый маэстро не пожелалъ зажигать свтъ; ему нравился полумракъ. Причуда художника! Они много разговаривали о милой Хосефин, пока приходилось ждать кареты. Графиня говорила это, цлуя маленькую женщину, откидываясь назадъ, чтобы получше разглядть ее, и напыщенно повторяя:
– Но какъ ты авантажна сегодня! Ты выглядишь лучше, чмъ три дня тому назадъ.
Хосефина не переставала улыбаться. Большое спасибо… Карета ждетъ у подъзда. Лакей доложилъ ей объ этомъ, когда она спускалась внизъ, услышавъ звуки піанино.
Графиня заторопилась. Она вспомнила вдругъ о цломъ ряд неотложныхъ длъ, перечислила кучу лицъ, ждавшихъ ее дома. Хосефина помогла ей одть шляпу и вуаль. Графиня ухитрилась поцловать при этомъ подругу еще нсколько разъ на прощанье.
– Прощай, ma ch`ere. Прощай, mignomie. Помнишь школьное время? Ахъ, какъ мы были счастливы тогда!.. Прощайте, mattre.
Она остановилась еще у двери, чтобы поцловать Хосефину въ послдній разъ.
И въ вид заключенія, передъ тмъ, какъ удалиться, она воскликнула жалобнымъ тономъ жертвы, которая ищетъ состраданія:
– Я завидую теб, ch^erie. Ты по крайней мр счастлива. Мужъ обожаетъ тебя… Маэстро, берегите ее; вы должны холить ее, чтобы она поправилась и окрпла. Берегите ее, или мы съ вами поссоримся.
VI
Реновалесъ кончилъ читать вечернія газеты въ постели, какъ онъ длалъ обыкновенно, и взглянулъ на жену передъ тмъ, какъ погасить свтъ.
Хосефина не спала. Глаза ея были непомрно широко открыты и глядли на него упорно и враждебно, а прядки жидкихъ волосъ печально лежали на лбу, выбившись изъ подъ ночного чепчика.
– Ты не спишь? – спросилъ художникъ ласковымъ тономъ, въ которомъ звучало нкоторое безпокойство.
– Нтъ.
И посл этого односложнаго, рзкаго отвта Хосефина повернулась въ постели спиною къ мужу.
Реновалесъ не смыкалъ глазъ въ темнот. Его мучилъ страхъ передъ этимъ тломъ, скрытымъ подъ одною простынею съ нимъ; оно лежало очень близко, но избгало всякаго соприкосновеніясъ нимъ, съежившись отъ явнаго отвращенія.
Бдняжка! Добрякъ Реновалесъ почувствовалъ угрызенія совсти. Она пробудилась въ немъ, словно хищный зврь, съ неумолимою силою и жестокостью, мучая его глубокимъ презрніемъ къ самому себ. Его сегодняшніе успхи у графини ровно ничего не стоили; это былъ лишь моментъ забвенія и слабости съ ея стороны. Графиня, наврно, забыла о немъ, а онъ твердо ршился не повторять своего преступленія.
Это было дйствительно недурно для отца семейства и человка зрлаго возраста! Какъ могъ онъ компрометировать себя любовными похожденіями, мечтать въ пріятномъ полумрак, цловать блую руку, съ видомъ страстнаго трубадура! Боже мой, какъ посмялись бы друзья, увидя его въ такомъ положеніи!.. Надо было непремнно отдлаться отъ этого романтизма, который нападалъ на него по временамъ. Каждый человкъ долженъ идти по своему пути, подчиняясь судьб, которая выпадаетъ ему на долю. Онъ былъ рожденъ для добродтельной жизни и долженъ былъ довольствоваться сравнительнымъ спокойствіемъ своего домашняго очага, находя въ рдкихъ радостныхъ минутахъ утшеніе отъ нравственныхъ страданій, причиняемыхъ ему болзнью жены. Онъ собирался довольствоваться впредь духовными радостями, упиваясь лишь мысленнымъ созерцаніемъ красоты на роскошныхъ банкетахъ, даваемыхъ ему игрою воображенія.
Онъ твердо ршилъ хранить супружескую врность въ физическомъ отношеніи, несмотря на то, что это было равносильно вчнымъ лишеніямъ. Угрызенія совсти заставляли его видть въ минутной слабости цлое преступленіе и побуждали подвигаться въ постели поближе къ подруг жизни, какъ бы ища нмое прощеніе въ тепломъ соприкосновеніи съ ея тломъ.
Тло Хосефины, горвшее въ лихорадк, отодвинулось, почувствовавъ его близость, точно моллюски, которые съеживаются и прячутся при малйшемъ прикосновеніи. Хосефина не спала; дыханія ея не было слышно. Она была, казалось, мертва, но Реновалесъ догадывался, что глаза ея открыты и брови нахмурены, и имъ овладлъ страхъ, словно онъ чувствовалъ опасность въ глубин окутывавшаго ихъ мрака.
Реновалесъ тоже лежалъ теперь неподвижно, избгая соприкосновенія съ тломъ, которое безмолвно отталкивало его. Искреннее раскаяніе давало ему нкоторое утшеніе. Онъ твердо ршилъ никогда больше не забывать своего долга передъ женою и дочерью и не рисковать репутаціею серьезнаго, почтеннаго человка.
Онъ отказывался навсегда отъ дерзкихъ стремленій молодости и отъ жажды наслажденій. Судьба его была ршена, и онъ долженъ былъ остаться такимъ, какъ былъ до сихъ поръ, т. е. писать портреты и все, что ему будутъ заказывать, зарабатывать деныи, поддлывать свое искусство подъ требованія капризной женщины, ради ея спокойстія, и смяться надъ тмъ призракомъ, который тщеславіе людское называетъ славою. Слава! Это была лоттерея, гд вс шансы на выигрышъ были связаны вкусами будущихъ поколній; но кто могъ опредлить заране художественные вкусы и склонности будущихъ людей? Они будутъ можетъ-быть высоко цнить то, что онъ длалъ теперь съ отвращеніемъ, и презрительно смяться надъ тмъ, къ чему онъ такъ стремился. Самое важное было жить спокойно и какъ можно дольше въ мир и довольств. Дочь выйдетъ замужъ. Можетъ-быть зятемъ его будетъ любимый ученикъ, этотъ Сольдевилья, такой скромный и вжливый, безумно влюбленный въ строптивую Милиту. А если не Сольдевилья, то Лопесъ де-Соса, ярый спортсменъ, влюбленный въ свои автомобили. Хосефина предпочитала послдняго за то, что онъ не обнаруживалъ ни какихъ художественныхъ талантовъ и не собирался посвятить себь живописи. Самъ Реновалесъ тихо состарится, борода его посдетъ, какъ у Вчнаго Отца, пойдутъ внуки, Хосефина воскреснетъ въ атмосфер ласковой заботливости, которою онъ окружитъ ее, и освободится отъ своихь нервовъ, достигнувъ того возраста, когда разстройства женскаго организма перестаютъ дйствовать на нервы и настроеніе.
Эта картина патріархальнаго счастья льстила самолюбію художника. Онъ умеръ бы, не отвдавъ пріятныхъ жизненныхъ плодовь, но зато со спокойною душою, не вкусивъ и великихъ страстей.
Подъ впечатлніемъ этихъ пріятныхъ иллюзій, художникъ сладко задремалъ. Онъ видлъ себя старикомъ съ розовыми морщинами и сдыми волосами, подл него стояла милая, здоровая, живая старушка съ аккуратно причесанными, блоснжными волосами, а вокругъ нихъ прыгали и играли внуки, цлая толпа ребятъ; одни вытирали носы, другіе валялись по полу, животомъ кверху, словно котята; старшіе съ карандашемъ въ рукахъ, рисовали каррикатуры на стараго ддушку и бабушку, и вс нжно кричали хоромъ: – Милый ддушка! Дорогая бабушка!
Реновалесъ засыпалъ, и картина эта постепенно затуманивалась. Фигуры уже исчезли, а ласковые возгласы звучали все слабе и слабе.
Но вдругъ они снова стали громче и ближе, только теперь они звучали жалобно и болзненно, словно стоны животнаго, которое чувствуетъ въ горл ножъ человка.
Художникъ испугался этихъ стоновъ и вообразилъ, что какое-то ужасное животное, ночное чудовище ворочается подл него, не то хватая его щупальцами, не то толкая костлявыми лапами.
Реновалесъ проснулся. He очнувшись еще вполн, онъ задрожалъ всмъ тломъ отъ страха и удивленія. Невидимое чудовище лежало подл него, въ смертельной агоніи, раня его острыми конечностями своего тла. Хриплый ревъ его рзалъ тишину.
Страхъ заставилъ Реновалеса окончательно придти въ себя. Это Хосефина стонала. Она каталась по кровати, рыча и тяжело переводя дыханіе.
Художникъ повернулъ выключатель, и яркій свтъ лампы представилъ его глазамъ жену, корчившуюся въ нервномъ припадк. Слабые члены ея были судорожно сведены, глаза – непомрно широко раскрыты, безжизненны и скошены, точно въ агоніи, губы – плотно сжаты, а въ углахъ рта виднлась пна бшенства.
Пораженный этою картиною, мужъ попробовалъ обнять ее и нжно прижать къ себ, какъбудто теплота его тла могла успокоить ее.
– Оставь… меня! – прохрипла она глухо. – Выпусти… Я ненавижу тебя…
Но несмотря на трвбованіе отпустить ее, Хосефина вцпилась въ мужа сама, впившись пальцами въ его шею, словно она хотла задушить его. Реновалесъ, почти не чувствовавшій этого давленія на своей атлетической ше, добродушно шепталъ лишь въ отвтъ:
– Жми, жми, не бойся сдлать мн больно! Облегчи нервы!
Руки ея, утомившіяся отъ безполезнаго сжиманія его мускулистаго тла, выпустили добычу съ нкоторымъ разочарованіемъ. Припадокъ продолжался еще нкоторое время, затмъ Хосефина выбилась изъ силъ, и полились слезы; только хрипъ въ груди и непрерывные потоки слезъ свидтельствовали о томъ, что она не потеряла сознанія.