Обнаженная
Шрифт:
И видя, что маэстро не исполняетъ ея приказанія, она сама повернула выключатель. Въ темнот слышно было, какъ она закутывается въ одяло, и трещатъ ея кости.
Реновалесъ остался въ глубокомъ мрак и, добравшись ощупью до кровати, улегся тоже. Онъ пересталъ просить и клясться; теперь онъ былъ раздраженъ и молчалъ. Въ немъ исчезло нжное состраданіе, заставлявшее его покорно переносить нервныя нападки жены. Чего она еще хочетъ отъ него? Чего ей надо? Онъ жилъ, какъ отшельникъ, сдерживая въ себ порывы здороваго человка, соблюдая отчасти по привычк, отчасти изъ уваженія къ жен, чистоту и супружескую врность, ища облегченія и утхи въ бурныхъ порывахъ воображенія… И это еще было преступленіемъ! Хосефина проникала въ его мысли своимъ болзненно-обостреннымъ воображеніемъ, слдила за теченіемъ ихъ, разрывала тайную завсу, за которою скрывались чудные банкеты его воображенія, доставлявшіе ему столько радостей въ часы одиночества! Даже умъ его подвергался преслдованію! У него лопнуло наконецъ терпніе. Онъ не могъ дольше выносить ревности этой женщины, ожесточенной потерею юношеской свжести.
Хосефина снова заплакала въ темнот и судорожно застонала; простыня зашевелилась надъ ея хрипвшею грудью.
Но злость сдлала мужа жестокимъ и безчувственнымъ.
– Ной, ной, бдняжка, – думалъ онъ съ нкоторымъ злорадствомъ. – Выплачься хорошенько. Я теб ни слова не скажу.
Хосефин надоло молчаніе мужа, и она стала вставлять между стонами слова. Надъ нею смялись! Она постоянно подвергалась насмшкамъ! Какъ хохотали должно быть пріятели мужа и дамы, являвшіяся къ нему въ мастерскую, когда слышали его восторженныя похвалы женской красот въ присутствіи больной и изможденной жены! Какую роль играла она въ этомъ дом, который выглядлъ, какъ роскошный пантеонъ, а былъ въ сущности очагомъ несчастья? Она была бдною экономкою, заботившеюся о комфорт художника. Сеньоръ воображалъ, что исполнялъ вс свои обязанности, не заводя любовницы, мало выходя изъ дому, и оскорбляя ее словами, длавшими ее предметомъ насмшекъ! О, если бы была жива ея мать… Если бы братья ея не были эгоистами и не катались по міру изъ посольства въ посольство, наслаждаясь жизнью и оставляя безъ отвта ея письма, полныя жалобъ, находя, что она просто сумасшедшая, если чувствуетъ себя несчастною съ такимъ знаменитымъ и богатымъ мужемъ!
Реновалесъ въ темнот сжималъ руками голову, возмущаясь такою несправедливостью.
– Мать ея! – думалъ онъ. – Слава Богу, что эта невыносимая дама плотно закупорена въ своей дыр! А братья ея! Безстыжіе типы, которые вчно клянчатъ у меня что-нибудь. Господи! Ангельскаго терпнія не хватаетъ, чтобы выносить эту женщину. Заберу себя хорошенько въ руки, чтобы отвчать ей холодностью и не забыть, что я – мужчина!
Онъ выливалъ на нее мысленно все свое презрніе, черпая въ этомъ силу оставаться спокойнымъ и безстрастнымъ. Стоитъ ли думать о ней серьезно? Женщина… да еще больная! У каждаго человка свой крестъ, и его крестомъ была Хосефина.
Но она какъ-будто догадалась о его мысляхъ, перестала плакать и заговорила медленно и отчетливо, тономъ жестокой ироніи.
– Отъ графини де-Альберка ты напрасно ждешь удовольствія. Предупреждаю тебя, что она насчитываетъ своихъ кавалеровъ дюжинами; молодость и изящество значатъ въ глазахъ женщинъ немного больше, чмъ художественный талантъ.
– А мн что за дло до этого? – прорычалъ во мрак ночи голосъ Реновалеса, внезапно загорвшагося гнвомъ.
– Я теб говорю это, чтобы ты не увлекался пріятными иллюзіями. Маэстро, вы потерпите фіаско. Ты очень старъ, голубчикъ. Годы проходятъ… Ты такъ старъ и такъ уродливъ, что познакомься я съ тобою въ такомъ вид, я ни за что не вышла бы за тебя замужъ, несмотря на всю твою славу.
Нанеся мужу этотъ ударъ, она удовлетворилась и успокоилась, перестала плакать и, повидимому, заснула.
Маэстро продолжалъ неподвижно лежать на спин, заложивъ руки за голову и широко раскрывъ глаза. Мракъ передъ нимъ наполнился красными точками, которыя безпрерывно кружились, образуя огненныя, плавающія кольца. Гнвъ расшаталъ его нервы. Послдній ударъ не давалъ ему заснуть. Онъ былъ взволнованъ. и самолюбіе его было глубоко оскорблено. Ему казалось, что въ постели рядомъ съ нимъ лежитъ его злйшій врагъ. Онъ ненавидлъ эту жалкую фигуру, какъ будто въ ней заключалась вся желчь противниковъ, съ которыми ему приходилось сталкиваться въ жизни.
Онъ старъ! Онъ достоинъ презрнія! Онъ ничего не стоитъ въ сравненіи съ молодежью, вертвшеюся вокругъ графини де-Альберка. Это онъ-то, чье имя гремло во всей Европ, онъ, передъ которымъ блднли отъ волненія, глядя на него восторженными глазами, вс барышни, расписывающія вера, и акварелистки, умющія писать птицъ и цвточки!..
– Подожди, голубушка, покажу я теб, кто изъ насъ правъ! – думалъ онъ, и жестокій смхъ беззвучно вырвался изъ его груди. – Увидишь тогда, что слава моя стоитъ кое-чего, и что я не такъ еще старъ, какъ ты воображаешь.
Онъ вспоминалъ съ наслажденіемъ, точно мальчишка, о сцен въ сумеркахъ, о поцлу руки у графини, о своемъ пріятномъ забвеніи, о сопротивленіи Кончи и въ то же время видимой ея склоности къ нему; все это давало ему возможность слдовать дальше по этому пути. Реновалесъ уиивался этими воспоминаніями, одержимый жаждою мести.
Хосефина, повидимому, спала. Онъ повернулся въ постели и дотронулся нечаянно до ея тла. Это прикосновеніе вызвало въ немъ отвращеніе, точно жена была противнымъ животнымъ.
Онъ искренно считалъ ее своимъ врагомъ; она искалчила жизнь его, какъ художника, и мучила его, какъ человка. Онъ воображалъ теперь, что могъ бы создать поразительныя произведенія, если бы не эта женщина, угнетавшая его своимъ тяжелымъ нравомъ. Ея нмая критика, проницательные глаза, и узкая, мелочная мораль хорошо воспитанной барышни были помхою въ его дятельности и заставляли уклоняться отъ намченнаго пути. Ея нервные припадки и изводящее настроеніе подавляли его и отнимали силы и расположеніе къ труду. Неужели жизнь его никогда не измнится? Онъ съ ужасомъ думалъ о долгихъ, тяжелыхъ годахъ предстоящей жизни, о длинномъ жизненномъ пути, однообразномъ, пыльномъ, крутомъ, безъ малйшей тни, безъ отдыха, Ему предстояло подвигаться по нему впередъ въ тяжеломъ труд, безъ всякихъ развлеченій и удовольствій, влача цпи долга передъ семьею; онъ былъ навки связанъ съ врагомъ, который непрерывно изводилъ его своими жалобами, несправедливостью и жестокимъ эгоизмомъ больного человка, шпіонилъ за нимъ инквизиторскими глазами въ т минуты, когда мысли его сосредоточивались на сладкихъ мечтахъ, проникалъ въ тайники его ума, кралъ у него самыя сокровенныя мечты и издвался потомъ со злорадствомъ торжествующаго вора.
И такая предстояла ему жизнь!.. Боже мой! Нтъ – лучше уже умереть.
И тогда зародилась въ глубин его ума, точно голубая, зловще засверкавшая искра, одна мысль, одно желаніе, и художникъ вздрогнулъ всмъ тломъ отъ искренняго удивленія:
– Ахъ, если бы она умерла!
Почему бы нтъ? Она была всегда больна, всегда печальна и постоянно отравляла свои мысли мрачными подозрніями. Онъ имлъ право на свободу, онъ могъ разорвать свои цпи, потому что былъ сильнйшимъ изъ нихъ двухъ. Онъ мечталъ всю жизнь о слав, и слава была обманчивымъ призракомъ, если она могла дать ему только холодное уваженіе публики, а не что-нибудь боле реальное. Передъ нимъ были еще долгіе годы интенсивной дятельности, онъ могъ задать себ еще колоссальный банкетъ наслажденія, могъ пожить, какъ нкоторые артисты, которымъ онъ завидовалъ и которые упивались мірскими прелестями, работая на полкой свобод.
– Ахъ, если бы она умерла!
Онъ вспоминалъ нкоторыя прочитанныя книги, въ которыхъ дйствующія лица тоже мечтали о чужой смерти, ради широкаго удовлетворенія своихъ стремленій и аппетитовъ.
Но онъ вдругъ очнулся, точно отъ гадкаго сна или тяжелаго кошмара. Бдная Хосефина!
Онъ пришелъ въ ужасъ отъ собственныхъ мыслей; его охватило дикое желаніе выжечь свою совсть, какъ раскаленное желзо выжигаетъ больное мсто, шипя при прикосновеніи. He чувство нжности гнало его обратно къ подруг жизни. Нтъ, онъ не переставалъ сердиться на нее. Но онъ думалъ о тяжелыхъ годахъ страданій и лишеній, которыя она перенесла, раздляя съ нимъ борьбу съ нуждою, безъ единой жалобы, безъ единаго протеста, терпя безропотно муки материнства, выкормивъ дочь, Милиту, которая отобрала у нея, казалось, все здоровье и разстроила ея жизнь. А онъ желалъ ея смерти! Нтъ, пусть живетъ! Онъ будетъ терпливо выносить все ршительно. Пусть лучше онъ умретъ первый.
Но тщетно старался художникъ забыть свою преступную мысль. Разъ зародившись, ужасное, чудовищное желаніе упорно не исчезало, отказываясь скрыться и замереть въ тайникахъ мозга, откуда оно явилось. Тщетно раскаивался Реновалесъ въ своей извращенности и стыдился гадкой мысли, желая подавить ее навсегда. Казалось, что внутри его выросло вдругъ второе существо, взбунтовавшееся противъ его приказаній, чуждое его совсти, противящееся всякому чувству состраданія, и это властное созданіе весело напвало ему въ уши, какъ бы общая вс наслажденія въ мір: