Обнаженная
Шрифт:
И онъ дйствительно не увидлъ ея, не увидлъ цлыхъ два дня. На третій-же день ему пришло голубое письмецо въ длинномъ конверт, продушенное знакомыми духами, которые всегда волновали его.
Графиня жаловалась на его отсутствіе въ ласковыхъ, дружескихъ выраженіяхъ. Ей надо было непремнно повидать его и многое сказать ему. Это было настоящее любовное письмо, которое художникъ поспшно спряталъ, боясь, какъ-бы оно не возбудило въ домашнихъ подозрнія относительно того, чего еще не было.
Реновалесъ былъ возмущенъ.
– Я пойду къ ней, – говорилъ онъ, ходя взадъ и виередъ по мастерской: – но только для того, чтобы высказать ей въ двухъ словахъ всю правду и положить длу конецъ. Если она воображаетъ, что можетъ играть мною, то очень ошибается. Она не знаетъ того, что я умю быть каменнымъ, когда хочу.
Бдный маэстро! Въ то время, какъ онъ ршался твердо выполнить свое намреніе и выдержать характеръ, тихій голосъ нашептывалъ ему пріятные совты:
– Ступай скоре. Пользуйся временемъ. Она, можеть быть, раскаялась и ждетъ тебя. Она будетъ твоею.
И художникъ помчался возбужденно въ домъ графини. Но онъ ничего не добился. Она высказала ласково-печальнымъ тономъ сожалніе, что не видла его такъ долго. Она вдь, такъ любитъ его! Потребность видть его не давала ей покоя, тмъ боле, что она боялась, не дуется-ли онъ на нее посл поздки. Они провели около двухъ часовъ въ ея личномъ кабинет, пока не начали собираться старые друзья графини – ея безмолвные почитатели. Позже всхъ явился Монтеверде со спокойномъ видомъ человка, которому нечего бояться.
Художникъ ушелъ отъ графини, удостоившись лишь два раза поцловать ей руку. Дальше этого законнаго поцлуя графиня упорно не пускала его. Каждый разъ, какъ онъ пытался пробраться выше по рук, красавица удерживала его повелительнымъ жестомъ.
– Перестаньте, маэстро, или я разсержусь и не буду больше принимать васъ наедин. He нарушайте же уговора!
Реновалесъ протестовалъ. Никакого уговора не было. Но Конча мигомъ успокаивала его, спрашивая про Милиту, расхваливая ея красоту, справляясь о здоровь бдной Хосефины, такой доброй и милой, и общая скоро навстить ее. Маэстро смущался, чувствуя угрызенія совсти и не ршаясь приставать вновь, пока тяжелое впечатлніе не сглаживалось.
Онъ сталъ бывать у графини по прежнему, испытывая потребность часто видться съ нею. Онъ привыкъ выслушивать изъ ея устъ непомрныя похвалы своей художественной дятельности.
Иной разъ въ немъ пробуждался пылкій, независимый характеръ прежнихъ временъ, и у него являлось желаніе разорвать эти постыдныя цпи. Эта женщина точно околдовала его. Она вызывала его къ себ изъ-за малйшаго пустяка, наслаждаясь, повидимому, его страданіями и играя имъ какъ куклой. Она говорила съ невозмутимымъ цинизмомъ о своей любви къ Монтеверде, какъ будто тотъ былъ ея законнымъ супругомъ. Она испытывала потребность разсказывать кому-нибудь подробности своей интимной жизни, какъ властное чувство откровенности побуждаетъ преступниковъ сознаваться въ преступленіяхъ. Она посвящала маэстро постепенно въ тайны своей любви и разсказывала, не красня, мельчайшія подробности свиданій, которыя происходили часто у нея-же въ дом. Она и докторъ пользовались слпотою графа, который былъ совсмъ подавленъ неудачею съ Золотымъ Руномъ, и испытывали нездоровое наслажденіе отъ страха быть застигнутыми.
– Вамъ я все говорю, Маріано. He понимаю, что это длается со мною въ вашемъ присутствіи. Я люблю васъ, какъ брата. Нтъ, не брата… какъ друга, врнаго друга.
Оставаясь одинъ, Реновалесъ приходилъ въ ужасъ отъ откровенности Кончи. Она вполн отвчала своей репутаціи – симпатична, красива, но безъ всякихъ нравственныхъ принциповъ. Что касается себя самого, то онъ ругалъ себя на оригинальномъ жаргон изъ періода богемы въ Рим, сравнивая себя со всми рогатыми животными, какія приходили ему въ голову.
– Я не пойду туда больше. Это позоръ. Хорошую роль я играю тамъ, нечего сказать!
Но стоило ему не ходить къ графин два дня, какъ являлась Мари, горничная француженка Кончи, съ надушеннымъ письмецомъ, или оно приходило по почт, скандально выдляясь среди остальной корреспонденціи маэстро.
– Ахъ, какая женщина! – думалъ Реновалесъ, торопливо пряча пригласительную записку. – Какъ она неосторожна! Въ одинъ прекрасный день ея письма попадутся на глаза Хосефин.
Котонеръ, который слпо обожалъ своего кумира и считалъ его неотразимымъ, воображалъ, что графиня де-Альберка безъ ума отъ маэстро, и печально покачивалъ головою.
– Это плохо кончится, Маріано. Ты долженъ порвать съ этой женщиной. Ты нарушаешь спокойствіе домашняго очага. Тебя ждетъ много непріятностей.
Письма Кончи быди всегда одинаковы – полны жалобъ на его кратковременное отсутствіе. «Cher maitre, я не могла спать эту ночь, думая о васъ»… Она подписывалась всегда «ваша почитательница и врный другъ Coquillerosse»; это прозвище было принято ею для переписки съ маэстро.
Она писала ему безпорядочно, въ самые разнообразные часы, слдуя импульсу фантазіи и вчно разстроенныхъ нервовъ. Иной разъ она помчала письма тремя часами утра; ей не спалось, она соскакивала съ постели и, чтобы убить время, исписывала четыре страницы своимъ мелкимъ почеркомъ, съ невроятною легкостью пера, разсказывая другу про графа, про болтовню знакомыхъ дамъ, сообщая послднія сплетни про членовъ «великаго дома», и жалуясь на холодность своего доктора. Иной-же разъ она ограничивалась четырьмя лаконическими строчками, призывая его въ отчаяніи: «Приходите немедленно, Маріано. У меня къ вамъ очень спшное и важное дло».
Маэстро бросалъ тогда свою работу и бжалъ съ ранняго утра къ графин; она принимала его въ постели, въ продушенной спальн, куда не входилъ уже много лтъ господинъ съ орденами.
Художникъ прибгалъ въ тревог, опасаясь ужасныхъ событій, а Конча встрчала его, безпокойно ворочаясь подъ вышитою простынею и поправляя золотыя прядки волосъ, выбивавшіяся изъ подъ ея ночного чепчика съ кружевами. Она говорила безъ умолку, безсвязно, какъ поютъ птицы, какъ будто утренняя тишина вызывала полную путаницу въ ея мысляхъ. Ей пришли въ голову великія идеи; ей приснилась ночью оригинальнйшая научная теорія, которая должна была привести Монтеверде въ восторгъ. И графиня серьезнымъ тономъ излагала эту теорію маэстро, а тотъ качалъ головою, не понимая ни слова и искренно сожаля, что такія чудныя губы произносятъ такую ерунду.
Иной разъ она разсказывала ему о рчи, которую собиралась произнести на благотворительномъ вечер Женскаго Общества въ качеств предсдательницы. И вытаскивая изъ подъ простыни руки, выточенныя, точно изъ слононовой кости, съ невозмутимымъ спокойствіемъ, которое выводило Реновалеса изъ себя, Конча доставала съ сосдняго столика нсколько исписанныхъ карандашомъ страницъ, прося добраго друга, чтобы онъ сказалъ, кто – величайшій художникъ въ мір, такъ какъ она не знала этого и оставила пустое мсто, чтобы заполнить его со словъ маэстро.
Посл непрерывной часовой болтовни, во время которой Реновалесъ молча пожиралъ графиню глазами, она приступала наконецъ къ важному длу, къ отчаянному письму, заставившему маэстро бросить работу. Дло шло всегда о жизни и смерти! Честь ея зависла отъ согласія мазстро. Иной разъ она просила его размалевать веръ какой-нибудь важной иностранк, желавшей увезти изъ Испаніи на память хоть небольшое произведеніе кисти знаменитаго маэстро. Эта дама обратилась къ ней съ просьбой наканун вечеромъ, на дипломатическомъ балу, зная о ея дружб съ Реновалесомъ. Въ другой разъ она призывала его, чтобы попросить этюдъ или картинку изъ тхъ, что заполняли вс углы его мастерской, для какой-нибудь благотворительной лоттереи Женскаго Общества въ пользу бдныхъ женщинъ, утратившихъ добродтель, которымъ графиня и ея подруги считали своимъ долгомъ помочь.