Обнаженная
Шрифт:
Враги его – художники, шедшіе по его пятамъ – ругали Ренооанеса на чемгъ свтъ стоитъ. «Фигляръ, эгоистъ! Ему мало денегъ, теперь онъ втирается еще въ высшій свтъ, чтобы набрать побольше заказовъ на портреты и ставить свою подпись всюду, гд только можетъ».
Котонеръ, остававшійся иногда въ особняк, чтобы провести вечеръ съ Хосефиною и Милитою, провожалъ друга печальною улыбкою и укоризненно покачивалъ головою. «Плохо дло. Маріано женился слишкомъ рано. Чего онъ не длалъ въ молодости, когда лихорадочио работалъ и стремился къ слав, то онъ длаетъ теперь, почти на старости лтъ». Въ обществ смялись уже надъ нимъ, догадываясь о его пылкой страсти къ графин де-Альберка – о любви безъ практическихъ результатовъ, побуждавшей его жить въ дружб съ Кончею и Монтеверде, разыгрывая роль добродушнаго посредника и добраго и снисходительнаго папаши. Знаменитый маэстро, лишившійся своей внушительной наружности, обратился въ бднаго человка, о которомъ говорили съ состраданіемъ, сравнивая его съ Геркулесомъ, одтымъ въ женское платье и сидящимъ съ прялкою въ рукахъ у ногъ очаровательной красавицы.
Сталкиваясь постоянно съ Монтеверде у графини, онъ вошелъ съ нимъ въ тсную дружбу. Докторъ пересталъ быть въ его глазахъ глупымъ и несимпатичнымъ. Что-то въ Монтеверде напоминало Реновалесу о Конч, и художникъ очень цнилъ это въ доктор. Нкоторые люди чувствуютъ такое влеченіе, безъ всякой ревности, къ мужьямъ своихъ любовницъ. Эти двое бывали вмст въ театр, дружелюбно разговаривали, и докторъ часто ходилъ по вечерамъ въ мастерскую художника. Эта дружба приводила публику въ полное недоумніе; въ обществ не могли понять, который изъ нихъ повелитель графини, а который воздыхатель, и вс воображали, что, въ силу молчаливаго согласія, вс трое жили въ лучшемъ изъ міровъ.
Монтеверде восхищался художникомъ, а тотъ относился къ нему съ отеческимъ превосходствомъ, благодаря своему возрасту и громкой слав, и пробиралъ доктора, когда графиня жаловалась на него.
– Охъ, уже эти женщины! – говорилъ докторъ съ досадою. – Вы не знаете, что это за народъ, маэстро. Он только мшаютъ мужчинамъ, только портятъ ихъ карьеру. Вы достигли въ жизни успха, потому что не повзволяли женщинамъ брать верхъ надъ собою, никогда не заводили себ любовницъ и потому что вообще вы – замчательный человкъ и настоящій мужчина.
А бдный настоящій мужчина подозрительно глядлъ на Монтеверде, опасаясь не насмхаетсяли онъ. У художника являлось бшеное желаніе отдуть доктора за пренебрежительное отношеніе къ тому, къ чему самъ онъ стремился съ такою силою.
Конча стэновилась все откровенне съ маэстро. Она признавалась ему въ такихъ вещахъ, которыхъ никогда не ршалась высказывать доктору.
– Вамъ я все говорю, Маріанито. Я не могу жить, не видя васъ. Знаете ли вы, о чемъ я думаю? Что докторъ напоминаетъ немного моего мужа, а вы – другъ сердца… He надйтесь всетаки… сидите смирно или я позову горничную. Я сказала, что вы – другъ сердца. Я слишкомъ люблю васъ, чтобы думать о тхъ гадостяхъ, о которыхъ вы мечтаете.
Иногда Реновалесъ заставалъ ее нервною и возбужденною; она говорила хриплымъ голосомъ и шевелила пальцами, словно царапала воздухъ. Весь домъ дрожалъ въ такіе дни. Мэри бгала беззвучными шагами изъ комнаты въ комнату на безпрерывные звонки; графъ ускользалъ на улицу, словно испуганный школьникъ. Конча скучала, чувствуя себя усталою и проклиная свою жизнь. Когда художникъ появлялся, она чуть не бросалась ему въ объятія:
– Возьмите меня отсюда, Маріанито. Я скучаю, я умираю. Эта жизнь изводитъ меня. Мой мужъ! Его и считать нечего… Знакомыя… Эти дуры перемываютъ вс мои косточки, какъ только я поверну спину. Докторъ!.. Непостоянный человкъ и флюгарка!.. Наши старые друзья – вс дураки. Маэстро, сжальтесь надо мною. Увезите меня далеко отсюда. Вы должны знать другой міръ; художники все знаютъ…
О, если бы она не была такъ на виду въ обществ, и Реновалеса не зналъ бы весь Мадридъ! Она находилась въ такомъ нервномъ возбужденіи, что строила сумасшедшіе планы. Ей хотлось выходить по ночамъ подъ руку съ Реновалесомъ – она въ накидк и съ платочкомъ на голов, онъ въ плащ и шапк. Онъ былъ-бы ея кавалеромъ; она шла бы, подражая походкою и манерами уличнымъ женщинамъ; они отправлялись бы вмст, словно два ночныхъ голубка, въ самыя скверныя мста Мадрида, пили бы вмст, безчинствовали… Онъ защищалъ бы ее, какъ галантный кавалеръ, и они отправлялись бы вмст въ участокъ кончить ночь.
Художникъ былъ въ ужас. Что за сумасшествіе! Но она настаивала на своемъ.
– Смйтесь, смйтесь, маэстро. Открывайте пошире ротъ… гадкій. Что тутъ особеннаго? Вы, со своими длинными волосами и мягкими шляпами – простой, благонравный буржуа, со спокойною уравновшенною душою, и не способны ни на какія оригинальныя развлеченія.
Вспоминая о влюбленной парочк, которую они видали вмст въ Монклоа, Конча длалась сантиментально-грустною. Ей нравилось тоже «разыгрывать гризетку», гулять подъ руку съ маэстро, точно скромная портниха со студентикомъ, и кончать вечера въ дешевомъ ресторан; онъ качалъ бы ее на качеляхъ, а она визжалабы отъ удовольствія, взлетая въ воздухъ и опускаясь, съ разввающимися вокругъ ногь юбками… Это даже очень мило, маэстро. Это простое… деревенское удовольствіе!
Какъ жаль, что ихъ обоихъ такъ хорошо знаютъ въ город! Но что они прекрасно могли сдлать, это переодться и побжать какъ-нибудь утромъ въ нижніе кварталы, напримръ въ Растро, словно молодая парочка, которая хочетъ завести торговое заведеніе. Въ этой части Мадрида ихъ не знала ни одна душа. – Согласны, маэстро?
Маэстро соглашался со всмъ этимъ. Но на слдующій же день Конча принимала его, смущенно кусая губы, и въ конц концовъ заливалась громкимъ смхомъ, вспоминая о своихъ глупыхъ планахъ.
– Какъ вы посмялись должно-быть надо мною! Я иногда совсмъ сумасшедшая!
Реновалесъ не скрывалъ своего мннія. Да, она дйствительно не совсмъ въ своемъ ум. Но это сумасшествіе, державшее его постоянно между надеждою и отчаяніемъ, привлекало его къ графин, благодаря ея веселымъ шуткамъ и быстро проходящему гнву, тогда, какъ то, другое сумасшествіе, преслдовавшее его дома, неумолимое, упорное, безмолвное, отталкивало его съ непобдимымъ отвращеніемъ, слдя за нимъ всюду слезящимися глазами съ нездоровымъ блескомъ, сверкавшими враждебно, точно сталь, какъ только онъ пытался подойти поближе изъ чувства состраданія или раскаянія.
Какую невыносимо-тяжелую комедію разыгрывалъ Реновалесъ дома! Въ присутствіи дочери и знакомыхъ ему приходилось разговаривать съ женою. Избгая глядть ей въ глаза, онъ окружалъ ее заботами и нжно выговаривалъ за упорное неисполненіе совтовъ врачей. Въ начал доктора говорили о неврастеніи, затмъ къ ней прибавилась сахарная болзнь, еще боле ослаблявщая больную. Маэстро жаловался на пассивное сопротивленіе Хосефины всмъ врачебнымъ средствамъ. Она исполняла предписанія втеченіе нсколькихъ дней и затмъ отказывалась отъ нихъ съ упорнйшимъ равнодушіемъ. Ей лучше, чмъ думаютъ вс. Страданія ея могутъ быть вылчены отнюдь не докторами.
По ночамъ, въ спальн, супруговъ окружала мертвая тишина. Между тлами ихъ вставала, казалось, свинцовая преграда. Здсь они могли обходиться безъ лжи и глядть другъ на друга съ нмою враждебностью. Ночная жизнь была для нихъ пыткою, и тмъ не мене оба они не ршалчсь измнить своего существованія. Тла ихъ испытывали потребность въ общей кровати, подчиняясь въ этомъ старой привычк. Рутина связывала ихъ съ этою квартирою и обстановкою, напоминая имъ счастливые годы молодости.
Реновалесъ засыпалъ крпкимъ сномъ здороваго человка, уставшаго отъ работы. Послднія мысли его были заняты графинею. Онъ видлъ ее въ атмосфер туманнаго полумрака, который предшествуетъ сну, и засыпалъ, раздумывая о томъ, что онъ скажетъ ей на другой день, и мечтая о ней соотвтственно своимъ желаніямъ. Онъ видлъ ее стоящею на высокомъ пьедестал во всемъ величіи ея наготы и побждающею знаменитыя, мраморныя статуи своею живою красотою. Просыпаясь и протягивая руки, онъ дотрагивался до маленькаго, съежившагося тла жены, горвшаго въ лихорадк или холоднаго, какъ смерть. Реновалесъ понималь, что она не спитъ. Хосефина не смыкала глазъ всю ночь, но не шевелилась, какъ-будто вс ея силы и вниманіе сосредоточились на чемъ-то, что она пристально разглядывала въ темнот. Она производила впечатлніе трупа. Для Реновалеса она была препятствіемъ, свинцовою тяжестью, призракомъ, который отталкивалъ графиню, когда та склонялась къ нему, готовясь упасть… И гадкое желаніе его, чудовищная мысль снова просыпались во всемъ своемъ безобразіи, властно заявляя, что они не умерли, а только скрылись временно въ тайникахъ ума, чтобы воскреснуть съ еще большею жестокостью и назойливостью.