Обнаженная
Шрифт:
– He стройте гримасъ, маэстро, не упрямьтесь. Эго непріятная сторона дружбы. Вс воображаютъ, что я имю большое вліяніе на знаменитаго художника, и обращаются ко мн по стоянно съ просьбами, ставя меня въ неловкое положеніе… Васъ не знаютъ. Люди не имютъ понятія о томъ, какой вы гадкій и непокорный!
И она протягивала ему руку для поцлуя, съ нкоторымъ сожалніемъ. Но чувствуя прикосновеніе его теплыхъ губъ и щекотку отъ бороды на мягкой блой рук, она начинала сопротивляться, смясь и вздрагивая
– Оставьте меня, Маріано. Я закричу! Я позову Мари. Больше я васъ никогда не приму въ спальн. Вы недостойны доврія. Угомонитесь, маэстро, или я все разскажу Хосефин.
Являясь иногда къ графин по ея отчаянному письму, Реновалесъ находилъ ее блдною, съ темными кругами подъ глазами, какъ-будто она плакала всю ночь. При вид маэстро у нея снова появлялись на глазахъ слезы. Причиною ихъ были всегда любовныя огорченія изъ-за холодности Монтеверде. Онъ не показывался цлыми днями и избгалъ даже встрчи съ нею. Охъ, ужъ эти ученые! Онъ даже сказалъ ей однажды, что женщины служатъ помхою въ серьезныхъ занятіяхъ. А она то сходила по немъ съ ума, покорялась ему, какъ прислуга, терпла вс его прихоти и капризы и обожала его пылкою страстью женщины, которая старше своего любовника и отдаетъ себ отчетъ въ своемъ невыгодномъ положеіни.
– Ахъ, Реновалесъ, не влюбляйтесь никогда. Это форменный адъ. Вы не знаете, какъ счастливы люди, когда свободны отъ этихъ мукъ.
Но маэстро оставался безчувственнымъ къ ея слезамъ. Взбшенный ея откровенностями, онъ ходилъ по комнат, сердито жестикулируя, точно дома въ мастерской, и говорилъ грубо и рзко, словно съ женщиною, которая открыла ему вс свои секреты и слабости. Чортъ возьми! Что ему за дло до всего этого? Она сметъ звать его для такихъ вещей!.. Но Конча жалобно вздыхала въ постели! Она была совсмъ одинока и очень несчастна. Маэстро былъ ея единственнымъ другомъ, отцомъ, братомъ. Кому же ей повдать свои горести, какъ не ему? И оживляясь изъ за молчанія маэстро, который чувствовалъ себя въ конц концовъ растроганнымъ ея слезами, она собиралась съ духомъ и высказывала свое желаніе. Реновалесъ долженъ былъ повидатьси съ Монтеверде и хорошенько отчитать его, чтобы тотъ одумался и не заставлялъ ее больше страдать. Докторъ глубоко уважалъ Реновалеса и былъ однимъ изъ его искреннйшихъ почктателей. Конча была твердо уврена въ томъ, что двухъ словъ маэстро будетъ достаточно для обращенія Монтеверде въ покорнаго агнца. Реновалесъ долженъ былъ показать, что она не одинока, что у нея есть защитникъ, что никто не сметъ безнаказанно смяться надъ нею.
Но она не успла высказать своей просьбы до конца, какъ художникъ въ бшенств забгалъ вокругъ кровати, размахивая руками и отчаянно ругаясь.
– Чортъ побери! Только этого не доставало. Въ одинъ прекрасный день вы попросите, чтобы я вычистилъ ему сапоги. Да вы съ ума сошли, матушка! Что вы воображаете? Хватитъ вамъ графа въ вид объекта для насмшекъ. Оставьте меня въ поко.
Но графиня металась по постели, громко заливаясь слезами отчаянія. Нтъ у нея друзей! Маэстро такой же, какъ другіе. Если онъ не исполнитъ ея желанія, то она положитъ конецъ ихъ дружб. Общать и клясться онъ уметъ, а когда дло доходитъ до маленькой жертвы, онъ сейчасъ на попятный.
И графиня хмурилась и принимала ледяной и грозный видъ оскорбленной королевы, обнажая при этомъ нечаянно свое блое тло. Теперь она хорошо знала его и видла, что жестоко ошибалась, разсчитывая на его помощь. Смущенный ея гнвомъ, Реновалесъ пытался объясниться, но она дерзко останавливала его.
– Исполните вы мою просьбу илинтъ? Разъ… два…
Да, онъ исполнитъ ея желаніе; онъ уже такъ опустился, что еще одно униженіе ровно ничего не значитъ. Онъ отчитаетъ доктора и пвыскажетъ ему въ лицо упрекъ за пренебреженіе къ такому счастью. (Эти иослднія слова онъ произносилъ вполн чистосердечно, и голосъ его дрожалъ отъ зависти). Что еще угодно отъ него грозной повелительниц? Она могла требовать, не стсняясь. Если нужно, онъ вызовегь графа со всми его орденами на дуэль и убьетъ его, чтобы дать ей свободу и возможность навки соединиться съ поганымъ докторишкой.
– Шутъ гороховый! – говорила Конча, радостно улыбаясь. – Вы симпатичны и милы, какъ никто, но всетаки скверный человкъ. Подойдите, сюда, гадкій.
И отодвинувъ прядку его волосъ, она поцловала художника въ лобъ, смясь надъ дйствіемъ своего поцлуя. Ноги его задрожали, а руки попытались обнять теплое, продушенное тло, которое ускользало отъ него подъ тонкую простыню.
– Я васъ только въ лобъ поцловала, – кричала Конча протестующимъ тономъ. – Это былъ братскій поцлуй, Маріано! Перестаньте же, вы длаете мн больно. Я закричу! Я позову горничную!
И она дйствительно закричала, признавая свою слабость и чувствуя, что должна скоро уступить дикому и властному напору. Рзкіе звуки электрическаго звонка наполнили извилистые корридоры внутреннихъ покоевъ. Дверь открылась, и вошла Мэри въ бломъ передник и чепц, серьезная и сдержанная. Привычка видть и понимать все длала ея блдное, слегка улыбающееся лицо безстрастнымъ и совершенно равнодушнымъ.
Графиня протянула Реновалесу руку съ ласковымъ спокойствіемъ, какъ-будто приходъ горничной помшалъ ихъ прощанью, и высказала сожалніе, что онъ такъ скоро уходитъ. Вечеромъ они увидятся въ Королевскомъ театр.
Когда художникъ вдохнулъ на улиц свжій воздухъ и очутился среди людей, ему показалось, что онъ очнулся отъ кошмара. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ самому себ. «Ты – форменный дуракъ, маэстро». Онъ не могъ спокойно думать о своей слабости, побуждавшей его исполнять вс прихоти графини, и о глупомъ согласіи на посредничество между нею и любовникомъ. На лбу его горлъ еще поцлуй графини; онъ сохранялъ еще ясное ощущеніе атмосферы спальни, пропитанной ночнымъ дыханіемъ продушеннаго тла, Мысли его приняли оптимистическое направленіе. Шансы его стояли недурно. Предстоящій путь былъ непріятенъ, но велъ къ осуществлеиію его желаній.
Реновалесъ сталъ часто ходить въ театръ, потому что Конча требовапа этого, и проводилъ цлые вечера въ глубин ея ложи, весело болтая съ нею. Милита смялась надъ перемною въ образ жизни отца, который имлъ обыкновеніе ложиться рано и приниматься за работу чуть не на разсвт.
По болзни матери, молодая двушка завдывала всмъ домомъ и помогала отцу надвать фракъ по вечерамъ, причесывая его и завязывая галстукъ среди веселаго смха и поцлуевъ.
– Папочка, да я не узнаю тебя! Ты совсмъ отбился отъ рукъ. Когда же ты возьмешь меня съ собою?
Но онъ всегда отговаривался подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Профессія его требовала, чтобы онъ показывался въ свт; художники должны бывать въ обществ. А дочку онъ возьметъ съ собою… какъ-нибудь въ другой день. Сегодня же ему необходимо пойти одному, чтобы поговорить съ цлой массой народа въ театр.
Въ немъ произошла еще одна перемна, вьізвавшая со стороны Милиты веселые толки: папа сталъ молодиться.
Волосы его каждую недлю теряли въ длин подъ непочтительными ножницами, и борода укорачивалась такъ сильно, что вскор отъ густого лса, придававшаго маэстро страшный видъ, осталась только легкая растительность. Ему не хотлось сравняться по вншности съ остальными людьми; онъ желалъ сохранить въ нкоторой степени наружность артиста, чтобы публика узнавала въ немъ великаго Реновалеса. Но несмотря на это, онъ старался быть, по возможности, похожимъ на изящную и хорошо одтую молодежь, окружавшую графиню.
Этотъ переворотъ не прошелъ незамченнымъ и для другихъ людей. Ученики академіи художествъ указывали на него пальцемъ изъ райка въ опер или останавливались ночью на тротуар, когда онъ проходилъ въ блестящемъ цилиндр на коротко остриженной голов и въ разстегнутомъ пальто, изъ подъ котораго виднлась накрахмаленная грудь фрачной рубашки. Наивные и восторженные молодые люди представляли себ великаго маэстро передъ мольбертомъ, дикимъ, суровымъ и неприступнымъ, какъ Микель-Анджело въ своей мастерской. Встрчая же его въ совсмъ иномъ вид, они съ завкстью слдили за нимъ глазами. «Какъ развлекается маэстро!» И они представляли себ, какъ важныя дамы ссорятся изъ-за него, и врили чистосердечно, что ни одна женщина не можетъ противостоять чарамъ такого великаго художника.