Обнаженная
Шрифт:
Эти загадочныя слова утшенія испугали Реновалеса, Онъ сталъ слдить за женою потихоньку, прислушиваясь къ ея кашлю и внимательно приглядываясь къ больной, когда она не смотрла. Они устроили себ теперь отдльныя спальни. Посл свадьбы Милиты отецъ занялъ комнату дочери. Они разорвали рабскія узы, переставъ спать на одной постели и мучить другъ друга. Реновалесъ старался сгладить эту отчужденность, входя по утрамъ въ комнату жены.
– Хорошо-ли ты спала? He надо ли теб чего-нибудь?
Жена встрчала его угрюмымъ и враждебнымъ взоромъ.
– Ничего.
И произнеся этотъ лаконическій отвтъ, Хосефина повертывалась въ постели спиною къ нему, чтобы выказать свое презрніе.
Художникъ переносилъ враждебное отношеніе жены съ кроткою покорностью, считая такое поведеніе своимъ долгомъ. Она могла, вдь, умереть! Но возможность скорой смерти оставляла его вполн равнодушнымъ; онъ даже сердился на себя, какъ-будто въ немъ было два разныхъ существа, и упрекалъ себя въ жестокости и въ ледяномъ равнодушіи къ больной.
Однажды вечеромъ, у графини де-Альберка, посл дерзкихъ минутъ счастья, которымъ они бросали, казалось, вызовъ миру и спокойствію вернувшагося изъ заграницы гранда, художникъ робко заговорилъ о жен.
– Я буду приходить теперь рже. He удивляйся этому. Хосефина очень больна.
– Очень? – спросила Конча.
И Реновалесъ узналъ въ искр, вспыхнувшей въ ея взгляд, что-то знакомое – какое-то голубое сіяніе, мелькавшее передъ его глазами съ адскимъ блескомъ во мрак ночей и мучившее его совсть.
– Нтъ, надо надяться, что все обойдется. Я думаю, что опасности нтъ.
Онъ чувствовалъ потребность лгать и искалъ утшенія въ томъ, что легко отзывался о болзни, воображая, что сознательный самообманъ избавитъ его отъ безпокойства. Онъ лгалъ, чтобы оправдать себя въ своихъ глазахъ, длая видъ, что не знаетъ всего причиненнаго имъ зла.
– Это пустяки, – говорилъ онъ дочери, которая была взволнована видомъ матери и проводила у нея вс ночи. – Простая простуда отъ перемны погоды. Это пройдетъ, какъ только настанетъ тепло.
Онъ веллъ топить вс печи въ дом; въ комнатахъ было невыносимо жарко. Онъ громко заявлялъ твердымъ голосомъ, что жена простудилась, а внутренній голосъ нашептывалъ ему: «Это ложь, она умираетъ. Она умираетъ, и ты это знаешь».
Симптомы, о которыхъ предупредилъ его врачъ, появлялись теперь одинъ за другимъ съ педантичною точностью, ведя за собою смерть. Въ начал Реновалесъ замчалъ только постоянную лихорадку; температура повышалась каждый вечеръ, прерываясь сильнымъ ознобомъ. Затмъ начался проливной потъ по ночамъ, отъ котораго простыни бывали совершенно мокры. У этого жалкаго тла, становившагося все боле хрупкимъ и тощимъ, какъ-будто огонь лихорадки пожиралъ послдніе остатки мускуловъ и жира, оставалась для защиты только кожа, которая тоже таяла отъ постояннаго пота. Кашель не давалъ ей покоя, нарушая тяжелыми хрипами тишину особняка; слабая фигурка металась, стараясь незамтно выкашлять то, что давило ей легкія. Больная жаловалась на постоянную боль въ нижней части груди. Дочь кормила ее, упрашивая, лаская и поднося ей ложку ко рту, точно ребенку; но больная возвращала пищу изъ-за кашля и тошноты, жалуясь на адскую жажду, которая жгла ей внутренности.
Такъ прошелъ мсяцъ. Реновалесъ, со своимъ оптимизмомъ, заставлялъ себя врить тому, что болзнь не пойдетъ дальше.
– Она не умретъ, Пепе, – говорилъ онъ энергичнымъ тономъ, словно готовъ былъ поссориться съ каждымъ, кто не согласится съ нимъ. – Она не умретъ, докторъ. Разв вы не согласны со мною?
Докторъ, по обыкновенію, пожимая плечами въ отвтъ. «Можетъ-быть… Мыслимо». И ввиду того, что больная упорно отказывалась отъ врачебнаго осмотра, докторъ судилъ о болзни по симптомамъ, сообщаемымъ ему мужемъ и дочерью.
Несмотря на невроятную худобу, нкоторыя части тла Хосефины значительно увеличились въ объем. Животъ вздулся; въ ногахъ замчалась странная особенность: на одной ног, тощей и худой, кожа еле прикрывала кости, на которыхъ не осталось ни намека на жиръ, другая же, огромная, пополнла, какъ никогда, и подъ блою, натянутою кожею ясно обрисовывались ярко-голубыя, змящіяся вены.
Реновалесъ наивно разспрашивалъ доктора. Что онъ полагалъ объ этихъ симтомахъ? Врачъ опустилъ голову. Ничего. Надо подождать. Природа часто подноситъ сюрпризы. Но затмъ, словно принявъ вдругъ ршеніе, онъ попросилъ позволенія прописать лкарство и увелъ подъ этимъ предлогомъ мужа въ кабинетъ.
– Я долженъ высказать вамъ всю правду, Реновалесъ… Я не могу дольше выносить этой сострадательной комедіи; она годится для другихъ людей. Вы, вдь, мужчина. Это скоротечная чахотка. Больная протянетъ нсколько дней, а можетъ-быть нсколько мсяцевъ, но умретъ несомннно, и я не знаю средства помочь ей. Если угодно, созовите консиліумъ.
Она умираетъ! Реновалесъ былъ такъ пораженъ, какъ-будто мысль о такомъ исход никогда не приходила ему въ голову. Она умираетъ! Когда докторъ вышелъ изъ комнаты твердыми шагами, съ видомъ человка, снявшаго съ себя тяжелую отвтственность, художникъ повторилъ мысленно эти слова. Но теперь они не производили на него никакого впечатлнія, оставляя его совершенно равнодушнымъ. Но неужели дйствительно можетъ умереть эта маленькая женщина, которая такъ угнетала его и такъ пугала, несмотря на свою слабость?
Онъ зашагалъ по мастерской, повторяя вслухъ:
– Она умираетъ? умираетъ!
Онъ. произносилъ эти слова, желая прочувствовать ихъ, застонать отъ горя, но ничто не помогало – онъ попрежнему оставался безчувственнымъ.
Хосефина умирала, а онъ былъ невозмутимъ! Онъ попробовалъ плакать, властно заставляя себя исполнить этотъ долгъ, замигалъ глазами, сдерживая дыханіе и стараясь охватить свое несчастіе воображеніемъ. Но глаза его остались сухими, легкія съ наслажденіемъ вдохнули воздухъ, непокорныя мысли не пропустили ни одного печальнаго образа. Это было чисто вншнее, поверхностное огорченіе, выливавшееся лишь въ словахъ, жестахъ и хожденіи по комнат; душа же оставалась безчувственною, какъ-будто застыла въ мирномъ равнодушіи отъ увренности въ смерти жены.
Его сталъ мучить стыдъ за эту чудовищную жестокость. Т причины, которыя побуждаютъ аскетовъ подвергать себя смертельнымъ наказаніямъ за грхи воображенія, погнали его теперь, въ сильномъ раскаяніи, въ комнату больной. Онъ твердо ршилъ не выходить оттуда, покорно сносить презрительное молчаніе жены и не покидать ея до послдней минуты, забывая о сн и о голод. Онъ испытывалъ потребность очиститься какимъ-нибудь благороднымъ и великодушнымъ поступкомъ отъ своего страшнаго ослпленія.
Милита перестала проводить ночи при матери и вернулась домой, не доставивъ этимъ особеннаго удовольствія мужу, который былъ радъ неожиданному возвращенію къ жизни холостяка.
Реновалесъ не спалъ. Посл полуночи, когда уходилъ Котонеръ, онъ молча ходилъ по ярко освщеннымъ комнатамъ вблизи спальни и заглядывалъ изрдка въ комнату жены. Хосефина металась по постели, вся въ поту, то въ приступ жестокаго кашля, то въ тяжелой дремот. Она такъ ослабла и съежилась, что тло ея еле виднлось подъ одяломъ, точно у ребенка. Остатокъ ночи маэстро проводилъ въ кресл, куря и широко открывъ глаза, но предаваясь тяжелой дремот.
Мысли его уносились далеко. Тщетно стыдился онъ своей жестокости. Его околдовала, казалось, какая-то таинственная сила, уничтожавшая въ немъ раскаяніе. Онъ забывалъ о больной и спрашивалъ себя, что длаетъ въ это время Конча; воображеніе рисовало ее обнаженною, въ минуты забвенія; онъ вспоминалъ ея слова, волненіе, ласки во время свиданій. Съ трудомъ отрываясь отъ этихъ мечтаній, онъ шелъ, точно искупляя грхи, къ двери спальни и прислушивался къ тяжелому дыханію больной. Лицо его было серьезно, но плакать онъ не могъ и тщетно старался изобразигь грусть на лиц.
Посл двухъ мсяцевъ болзни, Хосефин стало тяжело лежать в постели. Дочь поднимала ее, какъ перышко, и больная сидла въ кресл, крошечная, тщедушная, неузнаваемая; отъ лица ея остались только глазныя впадины и заострившійся носъ.
Котонеръ съ трудомъ сдерживалъ слезы при вид ея.
– Отъ нея ничего не осталось! – говорилъ онъ, уходя. – Никто не узналъ-бы ея теперь.
Тяжелый кашель отравлялъ больную. На губахъ показывалась блая пна, которая застывала на углахъ рта. Глаза ея расширились и глядли какъ-то странно, словно видли больше, чмъ то, что окружало больную. О, эти глаза! Какой страхъ пробуждали они всегда въ Реновалес!