Обнаженная
Шрифт:
Жизнь дона Діего заключалась въ трехъ словахъ. «Онъ былъ художникомъ». Это была вся его біографія. Никогда во время путешествій по Испаніи и Италіи не побуждало его любопытство видть что либо иное кром картинъ. При двор короля-поэта онъ прозябалъ среди маскарадовъ и торжествъ, спокойный, какъ монахъ, стоя всегда передъ полотномъ и моделью, сегодня передъ шутомъ, завтра передъ маленькою инфантою, стремясь лишь къ тому, чтобы подняться въ чин среди слугъ короля и получить право нашить красный крестъ на жилетъ. Это была возвышенная душа, заключенная въ флегматичномъ тл, никогда не мучившемъ его нервными желаніями и не нарушавшемъ его спокойнаго труда вспышками страсти. Когда онъ умеръ, на слдующей же недл умерла его супруга, добрая донья Хуана; они, повидимому, не могли жить другъ безъ друга посл мирнаго и долгаго совмстнаго существованія, не отличавшагося никакими приключеніями.
Гойа же «пожилъ». Онъ пожилъ, какъ художникъ и грансеньоръ: его существованіе было интереснымъ романомъ, полнымъ любовныхъ исторій. Раздвигая драпировки его мастерской, ученики видали шелковыя юбки королевы на колняхъ маэстро. Красавицы-герцогини того времени просили на перерывъ, чтобы крпкій мужествеино-галантный арагонецъ намалевалъ имъ румянецъ на щекахъ, смясь, какъ сумасшедшія отъ этихъ шалостей интимнаго характера. Любуясь торжественнымъ обнаженнымъ тломъ на растрепанрой постели, Гойа переносилъ эти формы на полотно въ силу неудержимой потребности воспроизводить въ живописи красоту, и легенда, создавшаяся вокругъ испанскаго художника, соединяла его славное имя съ именами всхъ увковченныхъ его кистью красавицъ.
Писать, не зная ни страха, ни предразсудковъ, увлекаться работою, перенося на полотно сочную наготу и влажную, янтарную прозрачность женскаго тла съ розовыми переливами, словно у морскихъ раковинъ, было заповднымъ желаніемъ Реновалеса. Онъ мечталъ жить, какъ знаменитый донъ Франсиско Гойа, какъ свободныя птицы съ блестящими перьями, среди однообразія человческой жизни, и отличаться своими страстями, вкусами и свободными взглядами отъ большинства людей, какъ онъ отличался отъ нихъ оцнкою жизни.
Но увы! Жизнь его была похожа на жизнь дона Діего; она была ровна, однообразна, вытянута по струнк. Онъ писалъ, но не жилъ. Его картины пользовались большимъ успхомъ за точность въ передач природы, за яркость красокъ, за прозрачность воздуха и вншнія формы вещей, но чего-то все-таки не хватало ему; это что-то шевелилось внутри него, и онъ тщетно пытался вырваться изъ вульгарныхъ рамокъ обыденной жизни.
Воспоминаніе о романтической жизни Гойи напомнило ему о его собственной. Его называли маэстро; у него покупали за хорошую цну все, что онъ писалъ, особенно, если это соотвтствовало чужому вкусу и противорчило его художественной вол; онъ наслаждался спокойнымъ и очень удобнымъ существованіемъ; дома въ роскошномъ дворц, снимокъ съ котораго былъ помщенъ въ нсколькихъ иллюстрированныхъ журналахъ, у него была жена, врившая въ его геніальность, и почти взрослая дочь, при вид которой смущались и волновались вс его ближайшіе ученики. Отъ прошлой богемы оставались у него лишь мягкія фетровыя шляпы, длинная борода, взъерошенные волосы и нсколько небрежное отношеніе къ своей вншности; но когда положеніе національной знаменитости требовало отъ него боле тщательнаго туалета, онъ вынималъ изъ шкапа фракъ съ кучей орденовъ въ петлиц и появлялся на офиціальныхъ торжествахъ съ весьма представительною вншностью. Много тысячъ дуро хранилось у него въ банк. Онъ принималъ своего повреннаго въ длахъ дома, въ мастерской, съ палитрою въ рук, обсуждая съ нимъ, какія бумаги купить на годовой заработокъ. Имя маэстро не вызывало ни удивленія, ни отвращенія въ высшемъ обществ, гд было въ мод заказывать ему дамскіе портреты.
Въ прежнія времена онъ вызывалъ протесты и скандальные толки своими дерзкими красками и революціоннымъ отношеніемъ къ Природ, но имя его вовсе не было запятнано посягательствомъ на правила приличія, которыя необходимо соблюдать съ публикою. Женщины, которыхъ онъ писалъ, были простыми крестьянками, отвратительными деревенскими красавицами; на его картинахъ не появлялись иныя обнаженныя тла кром потныхъ тлъ рабочаго люда или пухлыхъ дтскихъ фигурокъ. Онъ былъ почтеннымъ маэстро, который культивировалъ свой выдающійся талантъ съ такимъ же спокойствіемъ, съ какимъ торговые люди занимаются своими длами.
Чего-же не хватало ему?… Увы!.. Реновалесъ иронически улыбался. Вся его жизнь предстала вдругъ передъ нимъ въ бурномъ поток воспоминаній. Онъ устремилъ еще разъ взглядъ на эту обнаженную женщину блестящей перламутровой близны, съ заложенными за голову руками, съ пышными, выпуклыми грудями и обращеннымъ на него взоромъ, какъ будто она видла въ немъ стараго знакомаго. И онъ повторялъ мысленно, съ выраженіемъ горькаго разочарованія:
– Обнаженная Гойи!.. Обнаженная!
II
Когда Маріано Реновалесъ вспоминалъ первые годы своей жизни, въ его памяти, особенно легко удерживавшей вншнія впечатлнія, явственне всего звучали непрерывные удары молота по наковальн. Съ ранней зари до того времени, какъ земля начинала окутываться полумракомъ сумерекъ, желзо пло и стонало отъ пытки на наковальн; отъ ударовъ дрожали и стны дома, и полъ комнатки въ верхнемъ этаж, гд Маріано игралъ у ногъ блдной, болзненной женщины съ глубокимъ и серьезнымъ вглядомъ; она часто оставляла шитье, чтобы поцловать своего малыша съ неожиданною порывистостью, словно боялась, что не увидитъ его больше.
Непрерывные удары молота, подъ звуки которыхъ состоялось появленіе Маріано на свтъ, будили его съ первыми лучами солнца; онъ соскакивалъ съ кровати и спускался въ кузницу грться у раскаленной печи. Отецъ его, волосатый и добродушный циклопъ, весь почернвшій отъ сажи, поворачивалъ желзо въ печи, работалъ напильникомъ и отдавалъ, среди оглушительнаго шума, зычнымъ голосомъ приказанія своимъ подручнымъ. Двое дюжихъ парней съ открытою грудью, ковали желзо, сильно взмахивая руками и пыхтя; то красное, то огненно-желтое, оно извергало при каждомъ удар молота потоки блестящихъ искръ, которыя съ трескомъ разсыпались въ вид яркихъ букетовъ, населяя мрачную атмосферу кузницы роемъ огненныхъ мухъ, и замирали черныя и потухшія, въ полныхъ сажи углахъ.
– Тихонько, малышъ, – говорилъ отецъ, опуская свою крупную руку на нжную головку ребенка съ тонкими кудрявыми волосами.
Блескъ раскаленнаго желза привлекалъ ребенка настолько сильно, что онъ пробовалъ иногда завладть искорками, сверкавшими на земл, словно упавшія звзды.
Отецъ гналъ его изъ кузницы на улицу. Передъ почернвшею отъ сажи дверью разстилались на склон горы залитыя солнцемъ поля, раздленныя межами и каменными оградами на правильныя геометрическія фигуры. Внизу въ долин виднлись группы тополей на берегахъ извилистой, хрустальной рки, а вдали высились горы, поросшія до верху темными соснами. Кузница находилась неподалеку отъ маленькаго городка; оттуда и изъ окрестныхъ деревень поступали въ нее заказы на новыя оси для телгъ или плуги, косы, лопаты и вилы для починки.
Постоянные удары молота побуждали ребенка къ лихорадочной дятельности и отрывали его отъ дтскихъ игръ. Въ возраст восьми лтъ онъ хватался иногда за веревку мховъ и тянулъ ее, восторгаясь снопомъ искръ, которыя вырывались изъ угля, подъ сильною струею воздуха. Добрый циклопъ обожалъ сына, который былъ крпокъ и силенъ, какъ вс въ его семь; кулаки мальчика внушали даже въ этомъ возраст сильное уваженіе окрестнымъ ребятишкамъ. Маріано былъ сыномъ своего отца; отъ бдной матери, слабой и болзненной, онъ унаслдовалъ только склонность къ уединенному размышленію. Цлыми часами просиживалъ онъ иногда, когда затихала въ немъ жажда кипучей дятельности, и молча любовался полями, небомъ и ручьями, которые стекали съ горъ по камушкамъ и впадали въ рку въ глубин долины.
Мальчикъ ненавидлъ школу и чувствовалъ къ ученію искреннее отвращеніе. Его сильныя руки дрожали въ нершимости, когда онъ брался за перо. За то отецъ и вс окружающіе восторгались легкостью, съ которою онъ воспроизводилъ все, что видлъ, въ простыхъ и наивныхъ рисункахъ, не упуская ни малйшей подробности. Карманы его были всегда полны угля, и онъ не проходилъ мимо стны или любого свтлаго камня безъ того, чтобы не нарисовать на нихъ сейчасъ же предметы, поражавшіе его глазъ чмъ-нибудь особеннымъ. Наружныя стны кузницы были совсмъ черны стъ рисунковъ маленькаго Маріано. Длинною вереницею тянулись на нихъ съ хвостиками закорючкою и задранными кверху мордами свиньи Святого Антонія, которыя содержались въ маленькомъ городк на общественный счетъ и разыгрывались жителями въ лотерею въ день этого святого. А посреди этой пузатой процессіи выглядывалъ профиль кузнеца и его подручныхъ съ надписью подъ каждымъ изъ нихъ, чтобы ни у кого не могло быть сомнній относительно оригинала.