Чтение онлайн

Художникъ долженъ быть чистъ душою и тломъ. Донъ Рафаэль далъ обтъ двственности, когда ему было уже за пятьдесятъ лтъ; конечно, это было поздновато, но запозданіе явилось отнюдь не потому, что онъ не зналъ раньше этого врнаго средства достигнуть полнаго идеала небеснаго художника. Супруга его, преждевременно состарившаяся отъ безчисленныхъ родовъ и подавленная врностью и тяжеловсною добродтелью мужа, сократила свои супружескія обязанности до того, что лишь молилась съ мужемъ по четкамъ и пла съ нимъ гимны Пресвятой Троиц по вечерамъ. У нихъ было нсколько дочерей, существованіе которыхъ лежало тяжелымъ камнемъ на совсти маэстро, какъ напоминаніе о постыдномъ матеріализм. Но одн изъ нихъ уже подстриглись въ монахини, а другія собирались послдовать примру сестеръ, и ореолъ идеализма выступалъ все явственне вокругъ художника по мр того, какъ эти свидтельницы его грховности исчезали изъ дому и скрывались въ монастыряхъ, гд он поддерживали художественный престижъ отца.

Иной разъ маэстро оставлялъ работу въ нершимости, когда Пречистая Два выходила одинаковой подрядъ на нсколькихъ образахъ. Въ такихъ случаяхъ донъ Рафаэль говорилъ своему ученику таинственнымъ голосомъ:

– Маріано, поди скажи сеньорамъ, чтобы завтра не приходили. Я буду писать съ модели.

Мастерская оставалась въ такіе дни запертою для священниковъ и прочихъ почтенныхъ друзей маэстро. Вмсто нихъ тяжелою поступью являлся городовой Родригесъ, съ окуркомъ сигары подъ жесткими торчащими усами и съ саблей на боку. Онъ былъ выгнанъ съ жандармской службы за пьянство и жестокость и, оставшись безъ дла, обратился, по непонятному наитію въ модель для художниковъ. Набожный донъ Рафаэль, слегка трусившій Родригеса, внялъ его усиленнымъ просьбамъ и устроилъ ему мсто въ полиціи. Посл этого Родригесъ не пропускалъ ни одного удобнаго случая выразить маэстро свою бульдожью благодарность, похлопывая его своими огромными лапами по плечамъ и дыша ему въ лицо никотиномъ и алкоголемъ.

– Донъ Рафаэль! Вы – мой второй отецъ! Пуеть только попробуетъ кто-нибудь тронуть васъ, и я отрублю ему вотъ это, и то, что еще ниже.

Но мистикъ-маэстро, довольный въ глубин души такимъ покровительствомъ, краснлъ и махалъ руками, чтобы угомонить грубое животное.

Родригесъ бросалъ свое кепи на полъ, отдавалъ Маріано тяжелое оружіе и, съ видомъ человка, хорошаго знающаго свои обязанности, доставалъ изъ сундука блую шерстяную тунику и голубую тряпку въ вид плаща, накидывая об себ на плечи ловкими, привычными руками.

Маріано глядлъ на него съ изумленіемъ, но безъ малйшаго желанія смяться. Это были тайны искусства, разоблаченія доступныя лишь такимъ, какъ онъ, которымъ выпадаетъ на долю счастье жить въ непосредственной близости великаго маэстро.

– Готово, Родригесъ? – нетерпливо спрашивалъ донъ Рафаэль.

Родригесъ выпрямлялся въ своемъ купальномъ туалет, причемъ голубая тряпка свисала у него съ плечъ, складывалъ руки, какъ для молитвы, и устремлялъ жестокій взоръ въ потолокъ, не выпуская изо рта окурка, который палилъ ему усы. Маэстро нуждадся въ модели лишь для одянія Пречистой Двы, т. е. для изученія складокъ небеснаго плаща, подъ которымъ не должно было обрисовываться ршительнаго ничего похожаго на округлости человческаго тла. Ему никогда не приходило въ голову мысль писать образъ Божьей Матери съ женщины; это значило, по его мннію, вгіасть въ матеріализмъ, прославить бренное тло, призывать искушеніе. Родригесъ вполн удовлетворялъ его; художникъ долженъ всегда оставаться идеалистомъ.

А модель продолжала стоять въ мистической поз, подъ безконечными складками голубого и благо одянія, изъ подъ котораго виднлись тупые носки сапогъ городового; гордо откинувъ назадъ сплющенную, грубую голову со щетиною на макушк, она кашляла и отплевывалась изъ за дыма сигары, но не сводила глазъ съ потолка и не разъединяла рукъ, сложенныхъ въ молитвенной поз.

Иной разъ, утомившись отъ молчанія трудящагося маэстро и его ученика, Родригесъ начиналъ издавать мычаніе, принимавшее постепенно форму словъ и выливавшееся въ конц концовъ въ разсказъ о подвигахъ его героической эпохи, когда онъ былъ жандармомъ и «могъ задать здоровую трепку каждому, уплативъ за это потомъ бумаженкою». Пречистая Два оживлялась при этихъ воспоминаніяхъ. Ея огромныя руки разъединялись тогда, почесываясь отъ пріятно-драчливаго зуда, изысканныя складки плаща разстраивались, глаза съ красными жилками переставали глядть вверхъ, и она повтствовала хриплымъ голосомъ о страшныхъ ударахъ палками, о людяхъ, которыхъ хватали за самыя болзненныя части тла, и которые падали на землю, корчась отъ боли, о разстрл арестованныхъ, изображавшихся въ докладахъ бглецами; а для приданія пущей выразительности этой автобіографіи, повтствуемой съ животною гордостью, она пересыпала свой разсказъ междометіями, касавшимися самыхъ интимныхъ частей человческаго организма и лишенными всякаго уваженія къ первымъ персонажамъ небеснаго двора.

– Родригесъ, Родригесъ! – въ ужас останавливалъ его маэстро.

– Слушаюсь, донъ Рафаэль!

И передвинувъ сигару въ другой уголъ рта, Пречистая Два снова складывала руки, потягивалась, причемъ изъ подъ туники высовывались брюки съ краснымъ кантомъ, и устремляла взглядъ кверху, улыбаясь въ восторг, точно на потолк были выписаны вс ея подвиги, которыми она такъ гордилась.

Маріано приходилъ въ отчаяніе передъ своимъ полотномъ. Онъ былъ совершенно неспособенъ писать что-либо кром видннаго, и, изобразивъ блое и голубое одяніе, кисть его въ нершимости останавливалась, тщетно призывая на помощь воображеніе, чтобы написать голову. Вс его упорныя усилія приводили лишь къ тому, что на полотн появлялась безобразная морда Родригеса.

И ученикъ искренно восхищался ловкостью и умніемъ дона Рафаэля, блдною головою Богородицы, освщенною свтлымъ ореоломъ, и дтски-красивымъ и невыразительнымъ лицомъ ея, замнявшемъ на картин жесткую голову городового.

Эта поддлка была въ глазахъ молодого человка высшимъ проявленіемъ искусства. Когда-то добьется онъ такой ловкости, какъ маэстро!

Разница между дономъ Рафаэлемъ и его ученикомъ длалась со временемъ все рзче. Въ школ товарищи окружали Маріано, расхваливая его рисунки и признавая превосходство надъ ними. Нкоторые профессора, противники дона Рафаэля, сожалли, что такія богатыя дарованія могутъ даромъ погибнуть подъ руководствомъ «богомаза». Донъ Рафаэль съ изумленіемъ глядлъ на все, что Маріано писалъ вн его мастерской; это были фигуры и пейзажи прямо съ натуры, дышавшіе, по мннію старика, грубою животною жизнью.

Навщавшіе дона Рафаэля старые пріятели стали признавать за Маріано нкоторыя заслуги.

– Онъ никогда не поднимется до вашей высоты, донъ Рафаэль, – говорили они. – Въ немъ нтъ ни благоговнія, ни идеализма, онъ никогда не напишетъ хорошаго образа, но, какъ свтскій художникъ, онъ пойдетъ далеко.

Маэстро любилъ мальчика за покорность и чистоту нравовъ, но тщетно старался направить его на путь истины. Если-бы Маріано могъ только подражать ему, то счастье его было-бы сдлано. Донъ Рафаэль не имлъ преемниковъ, и его слава и мастерская перешли-бы къ Маріано. Стоило только поглядть, какъ онъ постепенно, точно трудолюбивый муравей, создалъ себ кистью недурное состояньице. Благодаря своему идеализму, онъ пріобрлъ виллу на родин Маріано и безконечное множество земельныхъ участковъ, сдаваемыхъ имъ въ аренду; въ мастерскую его часто являлись арендаторы, заводя передъ поэтическими образами нескончаемые толки объ условіяхъ аренды. Церковь была бдна изъ за упадка вры въ людяхъ и не могла оплачивать труда художниковъ такъ щедро, какъ въ былыя времена, но заказы длались все-таки чаще и чаще, и Пресвятая Два со всей своей чистотою была лишь дломъ трехъ дней… Но молодой Реновалесъ печально пожималъ плечами, словно съ него требовали непосильной жертвы.

– Я не могу, маэстро. Я дуракъ и не умю придумывать. Я пишу только то, что вижу.

Когда Маріано увидалъ обнаженныя тла въ натурномъ класс, онъ съ яроствю набросился на эти занятія, какъ-будто голыя тла опьяняли его и кружили ему голову. Донъ Рафаэль пришелъ въ ужасъ, увидя въ углахъ своего дома этюды съ постыднымъ изображеніемъ разныхъ частей человческаго тла во всей ихъ нагот; кром того успхи ученика нсколько смущали учителя, видвшаго въ живописи Маріано силу, которой никогда не было у него самого. Донъ Рафаэль сталъ даже замчать перемну въ своихъ старыхъ пріятеляхъ. Добрые каноники по прежнему восторгались его образами Божьей Матери, но нкоторые изъ нихъ заказывали свои портреты Маріано, расхваливая увренность его кисти.

Однажды донъ Рафаэль ршительно заговорилъ со своимъ ученикомъ.

– Ты знаешь, Маріанито, что я люблю тебя, какъ родного сына. Но со мною ты только теряешь даромъ время. Я ничему не могу научить тебя. Твое мсто не здсь. По-моему, теб слдуетъ ухать въ Мадридъ. Тамъ ты будешь въ своей атмосфер.

Матери Маріано не было въ живыхъ; отецъ продолжалъ работать въ кузниц и, когда сынъ пріхалъ съ нсколькими дуросами, вырученными за написанные имъ портреты, отецъ увидлъ въ этой сумм цлое состояніе. Ему совершенно не врилось, чтобы люди могли платить деныи за картинки. Письмо дона Рафаэля окончательно убдило его въ необходимости поздки Маріано въ Мадридъ. Если этотъ мудрый сеньоръ совтовалъ Маріано хать въ столицу, то, значитъ, такъ и надо было сдлать.

– Позжай въ Мадридъ, сынокъ, и постарайся поскоре зарабатывать деныи. Отецъ твой старъ и не всегда будетъ въ состояніи помогать теб.

Реновалесъ очутился въ Мадрид въ шестнадцать лтъ одинъ одинешенекъ, руководясь лишь своею волею, и весь ушелъ въ работу. Каждое утро просиживалъ онъ нсколько часовъ въ музе Прадо, копируя головы со всхъ картинъ Веласкеса. Онъ чувствовалъ себя такъ, какъ будто только что прозрлъ. Кром того онъ работалъ въ тсной мастерской вмст съ нсколькими товарищами, а по вечерамъ писалъ акварели. Выручкою съ продажи этихъ послднихъ и изрдка копій съ картинъ онъ пополнялъ недостатокъ въ средствахъ къ жизни, такъ какъ отецъ посылалъ ему на прожитіе лишь очень скромную сумму.