Обнаженная
Шрифт:
Съ искреннею тоскою и сожалніемъ вспоминалъ Реновалесъ эти годы истинной нужды: холодныя ночи и жесткую постель, скверные обды сомнительнаго состава въ таверн около Королевскаго театра и споры въ уголку кафе подъ враждебными взорами лакеевъ, которые злились на то, что дюжина молодыхъ людей заиимаетъ нсколько столиковъ, требуя на всю компанію три чашки кофе и много графиновъ воды…
Веселая молодежь легко переносила нужду. И какъ полна была она иллюзій, какъ прексполнена чудныхъ надеждъ! Каждый день приносилъ съ собою какое-нибудь новое открытіе. Реновалесъ носился въ области искусства, словно дикій жеребецъ; передъ нимъ открывались все новые и новые горизонты, и галопъ его вызывалъ шумный скандалъ, который быпъ равносиленъ преждевременной слав. Старики говорили про него, что онъ – единственный изъ молодежи, въ которомъ «что-то есть»; товарищи Маріано утверждали, что онъ «художникъ крупной величины» и сравнивали въ своемъ иконоборческомъ пылу его неопытныя произведенія съ творчествомъ художниковъ старой школы, «жалкихъ буржуевъ искусства», считая необходимымъ изливать свое презрніе на ихъ лысины и утверждая такимъ образомъ превосходство молодого поколнія.
Участіе Реновалеса въ конкурс на стипендію въ Рим чуть не вызвало среди его товарищей революціи. Молодежь, обожавшая его и считавшая его своимъ главнымъ главаремъ, заволновалась самымъ угрожающимъ образомъ изъ страха, что «старики» провалятъ ихъ кумира.
И когда, наконецъ, Маріано получилъ стипендію, благодаря своему явному превосходству надъ остальными, въ честь его было дано нсколько банкетовъ, въ газетахъ появилось нсколько статей, посвященныхъ ему, въ иллюстрированныхъ журналахъ былъ помщенъ его портретъ, и даже старый кузнецъ явился въ Мадридъ, чгобы подышать, со слезами волненія, иміамомъ, который курили его сыну.
Въ Рим Реновалеса ожидало тяжелое разочарованіе. Соотечественники встртили его нсколько холодно. Молодежь смотрла на него, какъ на соперника, надясь, что первыя же картины приведутъ къ его паденію; старики, жившіе вдали отъ родины, отнеслись къ нему съ недоброжелательнымъ любопытствомъ. «Такъ этотъ крупный дтина – тотъ самый сынъ кузнеца, что такъ нашумлъ тамъ среди невждъ! Мадридъ не Римъ. Теперь мы посмотримъ, чего стоитъ этогь геній».
Реновалесъ ничего не написалъ въ первые мсяцы своего пребыванія въ Рим. Когда его ехидно спрашивали о его картинахъ, онъ лишь пожималъ плечами; онъ пріхалъ въ Римъ учиться, а не писать картины; правительство давало ему стипендію на ученіе. И Маріано провелъ боле полугода, рисуя въ лучшихъ музеяхъ, гд онъ изучалъ знаменитыя произведенія искусства съ углемъ въ рук. Коробки съ красками лежали неоткрытыя въ углу его мастерской.
Вскор Римъ вызвалъ въ немъ чувство ненависти изъ-за образа жизни художниковъ въ этомъ великомъ город. Къ чему тутъ стипендіи? Люди учились здсь меньше, чмъ гд бы то ни было. Римъ былъ не школою, а рынкомъ. Торговцы картинами основались здсь среди крупнаго наплыва художниковъ. Вс эти художники – и старики, и начинающая молодежь, знаменитые и неизвстные – поддавались денежному искушенію и увлекались комфортомъ и прелестями жизни, работая лишь на продажу и руководясь въ своей работ указаніями нсколькихъ нмецкихъ евреевъ, которые обходили мастерскія, назначая сюжеты и размры картинъ для распространенія ихъ въ Европ и Америк.
Бывая въ мастерскихъ своихъ товарищей по профессіи, Реновалесъ видлъ въ нихъ только жанровыя картинки: это были портреты то разныхъ господъ въ сюртукахъ, то арабовъ въ лохмотьяхъ, то калабрійскихъ крестьянъ. Картины эти были недурны и вполн закончены и писались либо съ манекеновъ, либо съ семействъ ciociari, которыхъ нанимали каждое утро на площади Испаніи у лстницы Троицы; семьи эти неизмнно состояли изъ смуглыхъ крестьянокъ съ черными глазами и большими кольцами въ ушахъ, разодтыхъ въ зеленыя юбки, черные корсеты и блые головные уборы, приколотые къ волосамъ большими булавками, и изъ отцовъ семействъ въ лаптяхъ, шерстяныхъ безрукавкахъ и остроконечныхъ шляпахъ со спиралеобразными лентами надъ блыми, какъ снгъ, головами, словно у Вчнаго Отца. Художники оцнивали ихъ заслуги по количеству тысячъ лиръ, выручаемыхъ съ каждаго за годъ, и отзывались съ уваженіемъ о знаменитыхъ маэстро, получавшихъ отъ парижскихъ и чикагскихъ милліонеровъ цлыя состоянія за маленькія картинки, которыхъ, впрочемъ, никто не видалъ. Этотъ родъ искусства немногимъ отличался отъ художества перваго учителя Маріано, несмотря на то, что здсь оно носило свтскій характеръ, какъ сказалъ бы донъ Рафаэль. И для этого посылали людей учиться въ Римъ!
Вслдствіе того, что соотечественники косились на него за рзкій характеръ, откровенную манеру выражаться и прямолинейность, не позволявшую ему брать никакихъ заказовъ отъ торговцевъ картинами, Маріано сталъ искать сближенія съ художниками другихъ странъ и скоро пріобрлъ популярность среди молодыхъ космополитовъ, основавшихся въ Рим.
Энергія и полнота жизни длали его веселымъ и симпатичнымъ собесдникомъ, когда онъ являлся въ мастерскія на улиц Бабуино или въ кафе на Корсо, гд собирались дружно нобесдовать художники разныхъ національностей.
Въ двадцать лтъ Маріано былъ крупнымъ дтиной атлетическаго сложенія и достойнымъ потомкомъ человка, ковавшаго желзо съ разсвта до поздней ночи въ уголк далекой Испаніи. Одинъ его пріятель, молодой англичанинъ, прочиталъ однажды въ честь его страницу изъ Рескина. «Пластическое искусство носитъ по самому существу своему атлетическій характеръ». Больной человкъ, полукалка можетъ-быть великимъ поэтомъ или знаменитымъ музыкантомъ, но чтобы быть Микель Анжело или Тиціаномъ, надо обладать не только избранною душою, но и крпкимъ тломъ. Леонардо да Винчи ломалъ руками подковы; скульпторы эпохи Возрожденія обрабатывали своими титаническами руками огромныя глыбы гранита и вдавливали рзецъ въ твердую броизу; великіе художники были часто архитекторами и сдвигали съ мста огромныя глыбы… Реновалесъ задумчиво выслушалъ слова великаго англійскаго критика. У него самого была сильная душа въ атлетическомъ тл.
Стремленія молодости не увлекали его за предлы здороваго опьяненія силою и движеніемъ.
Обиліе моделей въ Рим дало ему возможность раздть въ своей мастерской одну ciocioara и съ наслажденіемъ нарисовать формы ея обнаженнаго тла. Онъ заливался громкимъ смхомъ здороваго человка, разговаривалъ съ нею такъ же свободно, какъ съ любой женщиною, попадавшейся ему ночью на улиц, но какъ только сеансъ былъ оконченъ, и модель одта… маршъ на улицу! Реновалесъ былъ чистъ, какъ обыкновенно вс сильные люди, и обожалъ нагое тло только какъ художникъ. Онъ стыдился животнаго прикосновенія и случайныхъ встрчъ безъ любви и увлеченія, съ неизбжной сдержанностью двухъ существъ, которые не знаютъ и подозрительно разглядываютъ другъ друга. Онъ жаждалъ только ученья, а женщины всегда служатъ помхой въ серьезныхъ начинаніяхъ. Избытокъ энергіи уходилъ у него на атлетическія упражненія. Посл какой-нибудь особенной продлки спортивнаго характера, приводившей его товарищей въ восторгъ, онъ чувствовалъ себя свжимъ, бодрымъ и крпкимъ, какъ посл ванны. Онъ фехтовался съ французскими художниками на вилл Медичи, учился боксу съ англичанами и американцами, устраивалъ съ нмцами экскурсіи въ лсокъ въ окрестностяхъ Рима, о которыхъ говорилось потомъ нсколько дней въ кафе на Корсо. Онъ выпивалъ безконечное множество стакановъ за здоровье Kaiser\'а, котораго не зналъ и которымъ нимало не интересовался, затягивалъ громовымъ голосомъ традиціонный Gaudeamus igitur и въ конц концовъ подхватывалъ на руки двухъ натурщицъ, принимавшихъ участіе въ пикник и, поносивъ ихъ по лсу, опускалъ на траву, словно перышки. Добрые германцы, изъ которыхъ многіе были близоруки и болзненны, восторгались его силою и сравнивали его съ Зигфридомъ и прочими мускулистыми героями своей воинственной миологіи, вызывая у Реновалеса лишь довольную улыбку.
На масляниц, когда испанцы устроили процессію изъ Донъ Кихота, Маріано взялъ на себя роль кабальеро Пентаполина «съ засученными рукавами», и сильная мускулистая рука коренастаго паладина верхомъ на лошади вызвала на Корсо громъ апплодисментовъ и крики восторга. Съ наступленіемъ весеннихъ ночей художники имли обыкновеніе ходить процессіей черезъ весь городъ до еврейскаго квартала, сть первые артишоки – римское народное кушанье, приготовленіемъ котораго особенно славилась одна старая еврейка. Реновалесъ шелъ во глав этой carciofolatta co знаменемъ въ рукахъ, распвая гимны, чередовавшіеся со всевозможными криками животныхъ, а товарищи слдовали за нимъ съ дерзкимъ и вызывающимъ видомъ, подъ предводительствомъ такого сильнаго вожака. Съ Маріано нечего было бояться, и товарищи вполн разсчитывали на него. Въ узкомъ, кривомъ переулк за Тибромъ онъ ударилъ разъ на смерть двухъ мстныхъ разбойниковъ, отнявъ у нихъ предварительно кинжалы.
Но вскор атлетъ заперся въ академіи и пересталъ спускаться въ городъ. Въ теченіе нсколькихъ дней только и было толковъ, что объ этомъ, на собраніяхъ художниковъ. Онъ писалъ картину. Въ Мадрид должна была состояться въ скоромъ времени выставка, и Реновалесу хотлось написать для нея картину, которая показала бы, что онъ получаетъ стипендію не даромъ. Двери его мастерской были заперты для всхъ ршительно; Маріано не допускалъ къ себ ни совтниковъ, ни критиковъ. Картина должна быпа появиться въ Мадрид въ такомъ вид, какъ онъ самъ понималъ ее. Товарищи скоро забыли о немъ; Маріано окончилъ свою работу въ одиночеств и увезъ ее на родину.
Успхъ получился полный. Это былъ первый крупный шагъ на пути къ слав. Реновалесъ вспоминалъ впослдствіи со стыдомъ и. угрызеніями совсти о большомъ шум, поднятомъ его огромною картиною Побда при Павіи. Публика толпилась передъ нею, забывая объ остальныхъ картинахъ. И ввиду того, что правительство сидло въ это время крпко, кортесы были закрыты, и на бо быковъ ни одинъ матадоръ не былъ серьезно раненъ, газеты, за неимніемъ боле интереснаго матеріала, стали наперерывъ воспроизводить на своихъ страницахъ картину и портреты Реновалеса маленькіе и большіе, въ профиль и en face, наполняя цлые столбцы описаніями и подробностями его жизни въ Рим и вспоминая со слезами умиленія о бдномъ старик, который ковалъ желзо въ далекой деревн, ничего почти не зная о слав сына.