Чтение онлайн

– Хосефина, это я… Ты прощаешь мн?

Онъ чувствовалъ горячую потребность, точно ребенокъ, услышать голосъ изъ загробнаго міра, излить на свою больную душу бальзамъ прощенія и забвенія, упасть на землю, заплакать, унизиться, чтобы она услышала его рыданія и улыбнулась изъ глубины небытія, при вид глубокаго переворота, происшедшаго въ направленіи его ума. Ему хотлось сказать ей – и онъ говорилъ это себ въ порыв возбужденія, – что любитъ ее, что она воскресла въ его мысляхъ теперь когда онъ потерялъ ее навсегда, что теперешняя любовь его превзошла прежнюю – временъ ея земного существованія. Ему было стыдно стоять передъ ея могилою, стыдно неравенства судьбы.

Онъ просилъ у нея прощенія въ томъ, что живъ, что чувстауетъ себя сильнымъ и еще молодымъ, и любитъ ее нереальною любовью, съ безумною надеждою, тогда какъ отнесся къ ея смерти съ полнымъ равнодушемъ, сосредоточивъ вс свои мысли на другой женщин и ожидая смерти жены съ преступнымъ нетерпніемъ. Подлый онъ человкъ! И онъ остался живъ! А она, добрая, нжная, ушла навсегда, сгнила и растворилась въ глубин вчной, ненасытной земли.

Онъ плакалъ, плакалъ, наконецъ, горячими и искренними слезами, вызывающими прощеніе. Это были давно желанныя слезы. Теперь онъ чувствовалъ, что близокъ къ жен, что они почти слились воедино, что ихъ раздляеть только мраморная доска и немножко земли. Воображеніе рисовало ему жалкіе останки Хосефины, ея косточки, вроятно, покрытыя гнилью – эпилогомъ жизни, – и онъ любилъ и обожалъ ихъ искренно и страстно, боле, чмъ все земное. To, что было прежде его Хосефиною, не могло вызвать у него ни отвращенія ни ужаса. О, если бы онъ могъ открыть этотъ блый ящикъ! Если-бы онъ могъ поцловать останки обожаемаго тла, унести ихъ съ собою, никогда не разставаться съ ними, какъ древніе съ домашними богами!.. Кладбище исчезло передъ нимъ, онъ не слышалъ боле ни чириканья птицъ, ни шелеста втвей. Ему чудилось, будто онъ живетъ въ облак и видитъ въ густомъ туман только блую гробницу съ мраморнымъ гробомъ, послднее ложе обожаемой женщины.

Она прощала ему. Фигура ея вставала передъ нимъ въ такомъ вид, какою она была въ молодости, какою она запечатллась на портретахъ подъ его кистью. Глубокій взглядъ Хосефины былъ устремленъ на него, и этотъ взглядъ былъ такой-же, какъ въ первые годы ихъ любви. Художнику слышался ея полудтскій голосъ, часто смявшійся надо всякими пустяками въ счастливую эпоху жизни. Хосефина воскресла. Образъ покойной стоялъ передъ нимъ и былъ созданъ, наврно, изъ невидимыхъ частичекъ ея существа, витавшихъ надъ могилою, издали ея жизненнаго образа, колыхавшагося еще вокругъ ея бренныхъ останковъ и замедлившаго оторваться отъ нихъ окончательно и исчезнуть въ глубинахъ невдомаго міра.

Слезы его непрерывно лились въ тишин, доставляя ему пріятное облегченіе. Голосъ, прерываемый тяжелыми вздохами, внушалъ птицамъ страхъ и заставлялъ ихъ умолкнуть. «Хосефина, Хосефина!» И эхо въ пустынной мстности гулко отвчало глухимъ и насмшливымъ рычаньемъ, отдаваясь между гладкими стнами мавзолеевъ и изъ дальнихъ концовъ колоннадъ.

Въ неудержимомъ порыв любви и раскаянія художникъ занесъ одну ногу черезъ заржаввшія цпи вокругъ могилы. Ему хотлось чувствовать близость жены, уничтожить то небольшое разстояніе, что раздляло ихъ, высмять смерть поцлуемъ воскресшей любви и искренней признательности за прощеніе…

Огромное тло маэстро покрыло блую гробницу, онъ охватилъ ее распростертыми руками, точно хотлъ поднять съ земли и унести съ собою. Губы его съ жадностью прильнули къ верхней части надгробной плиты.

Ему хотлось опредлить на доск мсто, покрывавшее лицо покойной; и, рыча, словно раненое хищное животное, онъ принялся осыпать его наугадъ поцлуями, дико потрясая головою, какъ будто онъ хотлъ разбить ее о крпкій мраморъ.

Губы его восприняли ощущеніе раскаленнаго солнцемъ камня; во рту появился отвратительный вкусъ пыли. Реновалесъ всталъ и выпрямился, словно пробудился отъ сна, и кладбище, досел невидимое, сразу воскресло вокругъ него. Далекій запахъ жженаго мяса снова поразилъ его обоняніе.

Теперь онъ видлъ могилу такою, какъ наканун. Онъ пересталъ плакать. Глубокое разочарованіе осушило его слезы, и вся горечь сосредоточилась въ душ. Какое ужасное пробужденіе!.. Хосефины не было здсь; его окружала одна пустота. Тщетно искалъ-бы онъ чудное прошлое на пол смерти. Воспоминанія не могли найти пищи въ этой холодной земл, гд кишли черви и гнили человческія тла. О, куда пришелъ онъ въ поискахъ за иллюзіями! Въ какомъ вонючемъ навоз хотлъ онъ воскресить чудныя розы своихъ воспоминаній!

Воображеніе рисовало ему подъ непріятнымъ мраморомъ маленькій черепъ съ насмшливою гримасою, хрупкія кости, закутанныя въ остатки кожи, и это видніе оставляло его вполн холоднымъ и равнодушнымъ. Какое ему, правда, дло до этихъ ужасовъ? Нтъ, Хосефины не было здсь. Она дйствительно умерла, и, если ему придется увидть ее когда-либо, то отнюдь не у ея могилы.

Онъ заплакалъ снова, но на этотъ разъ невидимыми слезами; онъ оплакивалъ въ душ свое горькое одиночество и невозможность обмняться съ Хосефиною мыслями. Онъ испытывалъ горячую потребность высказать ей столько вещей, которыя жгли ему душу! Какъ поговорилъ-бы онъ теперь съ женою, если бы таинственная сила вернула ему ее на одну мкнуту!.. Онъ сталъ бы молить ее о прощеніи, бросился бы къ ея ногамъ, оплакивая свое крупное заблужденіе, тяжелый обманъ, заставившій его равнодушно жить рядомъ съ нею и гоняться за призрачными иллюзіями, подъ которыми скрывалась одна пустота, а теперь томиться тоскою по безвозвратномъ и безумною любовью къ мертвой посл того, что онъ отнесся съ презрніемъ къ живой. Онъ поклялся бы ей тысячу разъ въ искренности этой посмертной любви и глубокой тоски, вызванной ея смертью. А потомъ онъ уложилъ бы ее обратно на вчное ложе и ушелъ бы со спокойною совстью посл потрясающей исповди.

Но это было невозможно, Они были обречены на вчное взаимное молчаніе. Художнику предстояло жить цлую вчность съ этою исповдью въ душ, подъ тяжелымъ гнетомъ ея, безъ малйшей возможности избавиться отъ нея. Хосефина ушла изъ міра съ злопамятствомъ и презрніемъ въ душ, забывъ о первыхъ временахъ любви, и никогда не могла узнать, что эти времена воскресли посл ея смерти.

Художникъ не могъ оглядываться назадъ. Хосефины не было на свт и никогда не могло быть впредь. Что бы онъ ни длалъ и ни думалъ, сколько бы ни проводилъ безсонныхъ ночей, призывая ее ласковою мольбою, сколько бы ни глядлъ на ея портреты, она ничего не могла узнать его о любви. А съ его смертью отчужденіе между ними должно было стать еще больше. Все, чего онъ не могъ высказать ей, должно было умереть вмст съ нимъ, а они двое сгнить въ земл, чуждые другъ другу. Жалкое заблужденіе его уйдетъ въ вчность, и они никогда не смогутъ увидться, сблизиться, произнести спасителыюе слово. Они были заране обречены на страшную и безконечную пустоту, по безграничному равнодушію которой незамтно скользили желанія и страданія людскія.

Несчастный художникъ бсился отъ безсилія. Какая жестокость окружала людей! Какой мрачный, неумолимо-насмшливый рокъ гналъ ихъ другъ къ другу, чтобы раздлить ихъ потомъ навки, навки!.. и не дать имъ возможности обмняться взглядомъ прощенія или однимъ словомъ, которое исправило бы ихъ заблужденія и позволило-бы имъ вернуться къ вчнымъ мечтамъ со спокойною душою.

Всюду ложь, всюду обманъ вокругъ человка, словно спасительная атмосфера, которая охраняетъ его на пути черезъ жизненную пустоту. И эта могила съ ея надписями была сплошнымъ обманомъ; здсь не было Хосефины; въ могил лежали только жалкіе останки, такіе-же, какъ отъ другихъ людей, и никто не могъ узнать ихъ, даже онъ самъ, который такъ любилъ это тло прежде.

Отчаяніе заставило художника поднять глаза кверху на чистое, блестящее небо. О, это небо! Оно тоже было сплошнымъ обманомъ. Эта небесная лазурь съ золотыми лучами и капризными, игривыми облаками была лишь незамтною пленкою, обманомъ зрнія. За обманчивою паутиною, окутывавшею землю, находилось настоящее небо, безграничное пространство, и оно было черно и зловще-мрачно и сверкало горячими слезами, безконечными мірами-факелами вчности, въ пламени которыхъ жили рои невидимыхъ атомовъ. И ледяная, слпая и жестокая душа этого мрачнаго, безграничнаго пространства смялась надъ стремленіями и страстями людей и надъ ложью, которую люди создавали постоянно для укрпленія своего кратковременнаго существованія, въ желаніи продлить его иллюзіей о безсмертной душ.

Смерть разсивала всю эту ложь тмъ, что сталкивала людей съ жизненнаго пути, усяннаго иллюзіями, длая это такъ же равнодушно, какъ теперь Реновалесъ раздавилъ и обратилъ ногами въ бгство вереницы муравьевъ, пробиравшихся по усянной костями трав.

Реновалесъ почувствовалъ потребность бжать изъ этого мста. Что онъ тутъ длалъ? Что ему за дло до отчаянія и пустоты въ этомъ уголк земли? Передъ тмъ, какъ уйти съ твердымъ намреніемъ никогда боле не возвращаться, онъ поискалъ около могилы цвтокъ или нсколько травинокъ, чтобы взять ихъ съ собою на память. Онъ прекрасно сознавалъ, что Хосефины не было тутъ, но онъ испытывалъ, какъ вс влюбленные, особое чувство ко всему, до чего дотрагивалась любимая женщина.