Обнаженная
Шрифт:
Онъ не пожелалъ сорвать пучекъ полевыхъ цвтовъ, пышно раскинувшійся въ ногахъ могилы. Ему хотлось имть цвты, растущіе у головы, и онъ сорвалъ нсколько блыхъ бутоновъ у самаго креста въ надежд, что корни этого куста касаются можетъ быть лица покойной и сохраняютъ въ лепесткахъ что-нибудь отъ ея глазъ, и губъ.
Онъ вернулся домой подавленный, грустный; мысли его притупились, въ душ была смерть.
Но въ теплой атмосфер особняка любимая женщина снова вышла ему навстрчу. Она окружала его, улыбалась изъ рамъ, стояла на большихъ портретахъ. Реновалесу чудилось ея теплое дыханіе, какъ будто вс эти портреты дышали одновременно, наполняя домъ роемъ воспоминаній, витавшихъ, казалось, въ воздух. Все окружающее напоминало здсь о ней; все было пропитано этимъ неуловимымъ ароматомъ прошлаго. Тамъ наверху, на зловщемъ холм, осталась жалкая оболочка, бренное одяніе Хосефины. Это не могло вернуться никогда. Да и къ чему? Реновалесъ чувствовалъ жену вокругъ себя. To, что осталось отъ нея въ мір, сохранялось въ этомъ дом, какъ остается сильный запахъ въ надрзанномъ и брошенномъ яблок… Впрочемъ, нтъ, и не въ дом. Покойная жила въ немъ, онъ носилъ и чувствовадъ ее въ себ, точно блуждающую душу изъ легенды, вселившуюся въ чужое тло и борящуюся за мсто съ душою, которой принадлежитъ земная оболочка. Недаромъ прожилъ онъ съ женою столько лтъ вмст, связанный съ нею сперва любовью, потомъ привычкою. Втеченіе полужизни они тсно соприкасались тлами во время сна съ ногъ до головы, въ безсознательномъ состояніи, обмниваясь черезъ открытыя поры теплотою, которая отдляется отъ тла въ часы близости и напоминаетъ дыханіе души. Покойная жена унесла съ собою въ могилу часть жизни художника. Въ останкахъ ея, гнившихъ на пустынномъ кладбищ, было кое-что отъ мужа; а онъ въ свою очередь чувствовалъ, что что-то странное и таинственное приковываетъ его къ воспоминаніямъ о жен и заставляетъ его постоянно томиться тоскою и желаніемъ этого тла, которое было прежде дополненіемъ къ его тлу и исчезло теиерь въ пустот небытія.
Реновалесъ заперся въ особняк; его мрачный и угрюмый видъ наводилъ на лакея страхъ. Онъ отдалъ ему нсколько распоряженій. Если придетъ Котонеръ, надо сказать, что его нтъ дома, если принесутъ письма отъ графини, оставить ихъ въ прихожей въ старой ваз, гд лежатъ ненужныя визитныя карточки, если графиня явится лично, не пропускать ее къ нему. Онъ желалъ быть одинъ и писать, не отвлекаясь. Даже обдъ онъ веллъ подавать себ въ мастерскую.
И онъ принялся работать одинъ, безъ модели, съ такимъ упорствомъ, что онъ простаивалъ передъ холстомъ до самыхъ сумерекъ. Случалось, что лакей, входившій въ мастерскую подъ вечеръ, находилъ завтракъ нетронутымъ на стол. Вечеромъ же, одинъ въ столовой, художникъ молча набрасывался на ду и угрюмо пожиралъ, по властной, животной потребности, все, что ему подавали, не разбирая, что онъ стъ и устремивъ неподвижный туманный взоръ въ пространство.
Котонеръ, чувствовавшій себя слегка оскорбленнымъ тмъ, что ему былъ запрещенъ входъ въ мастерскую, являлся къ другу по вечерамъ и тщетно пытался развлечь его встями изъ вншняго міра. Въ глазахъ маэстро свтилось что-то ненормальное, огонекъ безумія.
– Какъ подвигается твоя картина?
Реновалесъ отвчалъ уклончивымъ жестомъ.
– Она еще не готова… вотъ скоро.
Когда Котонеръ заговорилъ о графин де-Альберка, Реновалесъ снова отвтилъ равнодушнымъ жестомъ. Старый художникъ разсказалъ о безпокойств графини и объ удивленіи, вызванномъ у нея поведеніемъ маэстро. Она призвала его къ себ, чтобы разспросить про Маріано и пожаловаться ему съ влажными глазами на отсутствіе маэстро. Два раза явлалась она въ особнякъ, но не была допущена къ другу; она жаловалась на лакея и на эту таинственную картину. Хоть-бы онъ написалъ ей по крайней мр и отвтилъ на письма, полныя нжныхъ жалобъ; она и не подозрвала, что ея письма еще не вскрыты другомъ и преданы полному забвенію среди груды пожелтвшихъ визитныхъ карточекъ. Но художникъ выслушивалъ все это, равнодушно пожимая плечами, какъ будто ему разсказывали о страданіяхъ на другой планет.
– Пойдемъ провдать Милиту, – говорилъ онъ. – Театры закрыты сегодня.
Единственное, что связывало его съ вншнимъ міромъ въ теперешнемъ одиночеств, было страстное желаніе постоянно видть дочь и разговаривать съ нею, какъ будто онъ полюбилъ ее новою любовью. Милита была частью плоти Хосефины, она была выношена ею. Здоровьемъ и крпостью сложенія она походила на отца, и не напоминала матери ни одною чертою; но она была женщиною, и это тсно связывало ее съ обожаемымъ образомъ матери.
Реновалесъ таялъ отъ восторга передъ дочерью и улыбался отъ благодарности, видя съ какимъ участіемъ она относится къ его здоровью.
– Ты не боленъ-ли, паггочка? Ты похудлъ. И глаза твои мн не нравятся… Ты слишкомъ много работаешь.
Но онъ успокаивалъ дочь, вытягивая свои сильныя руки и выпячивая впередъ крпкую грудь. Никогда еще не чувствовалъ онъ себя такъ хорошо. И онъ разспрашивалъ Милиту подробно, точно добродушный ддушка, о мелкихъ непріятностяхъ ея жизни. Мужъ ея проводилъ вс дни съ пріятелями, а она скучала дома и находила развлеченіе только въ томъ, что ходила въ гости или за покупками. И вс эти разсказы кончались неизбжно одною и тою же жалобою, о которой отецъ догадался съ первыхъ-же словъ. Лопесъ де-Соса былъ эгоистомъ и урзывалъ жену во всемъ. Онъ швырялъ деньги только на свои удовольствія и на себя и старался экономить на расходахъ жены. Впрочемъ, онъ любилъ ее. Милита не отрицала этого; у него не водилось ни любовницъ, ни мелкихъ супружескихъ измнъ. Положимъ, она и сама не такъ глупа, чтобы стерпть подобныя шутки! Но денегъ у него хватало только на лошадей и автомобили. Милита подозрвала даже, что онъ увлекается игрою; а бдной жен предоставлялось ходить чуть не голою и плакать и умолять каждый разъ, какъ присылали какой-нибудь ничтожный счетъ въ одну или дв тысячи песетъ.
Отецъ былъ для Милиты щедръ, какъ влюбленный ухаживатель. Онъ чувствовалъ себя способнымъ бросить къ ея ногамъ все, что онъ скопилъ за долгіе годы труда. Пусть будетъ счастлива, разъ любитъ мужа! Вс ея треволненія вызывали у него только презрительную улыбку. Велика штука деньги! Дочь Хосефины огорчалась изъ-за такихъ пустяковъ, когда у него было столько грязныхъ засаленныхъ, глупыхъ бумагъ, ради пріобртенія которыхъ онъ столько трудился и къ которымъ относился теперь съ такимъ равнодушіемъ!.. Подобные разговоры кончались всегда горячими ласками и дождемъ громкихъ поцлуевъ этой взрослой двочки, которая выражала свою радость тмъ, что непочтительно трепала отца, словно маленькаго ребенка.
– Папочка, какой ты добрый! Какъ я люблю тебя!
Однажды вечеромъ, выйдя отъ дочери въ обществ Котонера, Реновалесъ сказалъ другу нсколько загадочнымъ тономъ:
– Приходи ко мн завтра утромъ. Я покажу теб кое-что. Оно еще не готово, но я хочу, чтобы ты посмотрлъ… ты одинъ. Никто не сможетъ оцнить моей работы лучше тебя.
И онъ добавилъ съ видомъ художника, довольнаго своимъ произведеніемъ.
– Прежде я могъ писать только то, что видлъ передъ собою. Теперь я измнился. Это стоило мн не малыхъ трудовъ… но ты самъ увидишь.
Въ голос его звучало радостное торжество по поводу устраненньіхъ затрудненій и увренность въ созданіи великаго произведенія.
Котонеръ явился на слдующее утро спозаранку и съ любопытствомъ вошелъ въ запертую для всхъ мастерскую.
– Смотри! – сказалъ маэстро съ величественнымъ жестомъ.
Другъ посмотрлъ. Противъ свта стоялъ на мольберт большой холстъ. Онъ былъ почти весь покрытъ срымъ фономъ, на которомъ скрещивались и переплетались неясныя линіи, обнаруживавшія неувренное исканіе разныхъ контуровъ одного и того же тла. Сбоку было пестрое пятно, на которое маэстро указывалъ рукою; это было женская голова, рзко выдлявшаяся на однообразномъ фон картины.
Котонеръ задумался. И это была дйствительно работа великаго художника? Въ ней не чувствовалось руки маэстро. He смотря на то, что Котонеръ былъ неважнымъ художникомъ, глазъ у него былъ врный, и онъ сразу замтилъ неувренность, страхъ, неловкость, борьбу съ чмъ-то нереальнымъ, что ускользало отъ кисти и отказывалось подчиниться опредленной форм. Неестественность выраженія и изысканное преувеличеніе сразу бросались въ глаза; огромные глаза были чудовищно велики, ротъ малъ, почти какъ точка, кожа – блестящей, сверхъестественной близны. Только въ зрачкахъ проглядывало что-то особенное; глаза эти глядли издапека и свтились блескомъ, который сіялъ, казалось, на полотн.
– Много я потрудился. Ни одна картина не доставила мн столько страданій, какъ эта. А это еще только голова, т. е. самое легкое! Тло еще впереди; это будетъ божественная нагота, какой никто никогда не видалъ. И ты одинъ увидишь ее, только ты!
Старый неудачникъ не глядлъ больше на полотно. Онъ съ изумленіемъ перевелъ взглядъ на художника, не понимая ни картины, ни таинственной обстановки.
– И видишь, я писалъ безъ модели! Безъ живого созданія передъ глазами, – продолжалъ маэстро. – Я руководился только этими, но это лучше всего, самое наглядное, что можетъ быть.
Эти были вс портреты покойной, снятые со стнъ и разставленные на мольбертахъ и стульяхъ, образуя тсный кругъ около начатой картины.
Котонеръ былъ не въ силахъ дольше сдерживать свое изумленіе и прикидываться наивнымъ простякомъ:
– Ахъ! Такъ это!.. Такъ ты… хотлъ написать портретъ Хосефины!
Реновалесъ откинулся назадъ отъ сильнаго изумленія. Ну, да, Хосефину. А кого-же больше? Гд у него глаза? И сердитый взглядъ его поразилъ Котонера до глубины души.
Тотъ снова взглянулъ на голову. Да, это она; но красота ея была не отъ міра сего; эта духовная, неестественная красота могла быть свойственна лишь новому человчеству, свободному отъ грубыхъ потребностей и послднихъ остатковъ вковыхъ животныхъ чувствъ. Старикъ глядлъ на безчисленные портреты прежнихъ временъ и узнавалъ черты лица Хосефины въ новомъ произведеніи, но здсь он были озарены внутреннимъ свтомъ, который преображалъ краски и придавалъ лицу Хосефины что-то новое и странное.