Обнаженная
Шрифт:
Художникъ глядлъ на нкоторыя изъ этихъ платьевъ съ такимъ волненіемъ, точно это были старые, забытые друзья, которые появились вдругъ самымъ неожиданнымъ образомъ. Одна розовая юбка напомнила ему чудныя времена въ Рим, голубое платье вызвало въ его памяти площадь Святого Марка, и ему почудился шепестъ голубиныхъ крыльевъ и, словно далекое жужжанье, шумный полетъ валкирій. Темныя и скромныя платья, изъ періода жестокой борьбы съ нуждою, висли отдльно въ глубин шкафа, напоминая о принесенныхъ жертвахъ и о тяжелыхъ униженіяхъ. Одна соломенная шляпа съ красными цвтами, виноградными листьями и вишнями, веселая, какъ лтняя зелень въ лсу, улыбалась ему съ верхней полки. Ее онъ тоже зналъ! Много разъ впивался въ его лобъ ея зубчатый соломенный край, когда, въ часы заката, во время прогулокъ по окрестностямъ Рима, онъ наклонялся, обнимая свою жену за талью и ища ея губы, которыя дрожали отъ удовольствія; а вдали звенли колокольчики стадъ и жалобныя псни пастуховъ.
О прошломъ говорилъ также, вызывая воспоминанія объ исчезнувшихъ радостяхъ, этотъ юношескій запахъ, сохранившійся въ запертомъ помщеніи и вырывавшійся теперь изъ шкаповъ волнами, точно газы стараго вина изъ запыленной бутылки. Чувства Реновалеса были сильно напряжены; запахъ этотъ опьянялъ его. Ему казалось, будто онъ упалъ въ озеро духовъ, которое стало захлестывать его своими волнами, играя имъ, точно безжизненнымъ тломъ. Это былъ ароматъ вернувшейся юности, иміамъ счастливыхъ летъ, но, конечно, боле слабый и нжный, чмъ прежде, вызывавшій тоску по прежнимъ годамъ. Это было благоуханіе чудныхъ магнолій на тл Хосефины, шелковистаго, легкаго пушка подъ скрещенными за головою руками, благо, двственнаго живота, отливавшаго перламутромъ, однимъ словомъ всего того, что заставило Реновалеса воскликнуть въ порыв восторга вь первую ночь въ Рим:
– Я обожаю тебя, Хосефина. Ты красива, какъ маленькая Обнаженная Гойи. Ты – Обнаженная.
Сдерживая дыханіе, точно пловецъ, Реновалесъ проникалъ въ глубину шкаповъ, жадно протягивая руки и стремясь поскоре выбраться оттуда, вернуться снова на поверхность, на чистый воздухъ. Руки его натыкались на картонки, на пакеты съ лентами и старыми кружевами, не находя того, что искали. И каждый разь, какъ дрожащія руки перерывали старыя платья, мертвый и неопредленный запахъ, который онъ вдыхалъ больше воображеніемъ, чмъ обоняніемъ, отдлялся отъ вещей и окутывалъ его своими волнами.
У Реновалеса явилось желаніе уйти оттуда какъ можко скоре. Въ уборной не было орденовъ; врне всего, что они остались въ спальн. И впервые посл смерти жены ршился онъ повернуть ключъ въ этой двери. Запахъ прошлаго не оставлялъ его и проникалъ, казалось, черезъ поры его тла. Реновалесу чудилось, будто его обнимаютъ чьи-то невидимыя, огромныя руки, протянутыя изъ безпредльной дали. Теперь ему не было страшно войти въ спальню.
Онъ вошелъ ощупью, подвигаясь въ темнот къ окну; ставни заскрипли, и солнечный свтъ сразу влился въ комнату. Ослпленный эгимъ яркимъ Сотомъ, художникъ увидлъ, какъ блеститъ венеціанская мебель, словно нжно и привтливо улыбаясь ему.
Это была роскошная художественная обстановка. Посл годового отсутствія маэстро взглянулъ съ восхищеніемъ на большой шкапъ съ тремя ясными и блестящими зеркалами, какія выдлываются только въ Мурано, и на черное дерево съ мелкими инкрустаціями изъ перламутра и блестящихъ камней. Эта мебель была нагляднымъ доказательствомъ художественной изобртательности древней Венеціи, находившейся въ постоянныхъ сношеніяхъ съ восточными народами. Покупка этой обстановки была великимъ событіемъ въ період его молодости, прихотью влюбленнаго человка, жаждавшаго оказать любимой женщин княжескія почести, стоившія ему нсколькихъ лтъ тяжелыхъ сбереженій.
Роскошная обстановка сопровождала ихъ всюду. Они не разставались съ нею даже въ эпоху горькой нужды. Въ дни бдности, когда онъ работалъ на чердак и Хосефина стряпала сама, когда у нихъ не хватало стульевъ, они ли съ одной тарелки, и Милита играла куклами изъ тряпокъ, въ жалкомъ альков, выбленномъ известкою, стояла нетронутая и окруженная глубокимъ почетомъ мебель блокурой супруги дожа, словно надежда на будущее, общаніе лучшихъ временъ. И несчастная Хосефина, доврчивая въ своемъ простодушіи, благоговйно держала эти вещи въ чистот, обожая ихъ и ожидая волшебнаго переворота, когда можно будетъ перенести ихъ во дворецъ.
Художникъ обвелъ спальню сравнительно спокойнымъ взоромъ, не находя въ ней ничего особеннаго или волнующаго. Предусмотрительный Котонеръ убралъ кресло, въ которомъ умерла Хосефина.
Роскошная, монументальная кровать изъ рзного чернаго дерева и блестящей мозаики выглядла довольно вульгарно, такъ какъ матрацы были свернуты и сложены въ кучу посредин. Реновалесъ улыбнулся, вспомнивъ страхъ, не позволившій ему ни разу открыть дверь комнаты. Покойная не оставила здсь никакого слда по себ. Ничто не напоминало здсь Хосефины. Атмосфера была тяжелая и затхлая, пропитанная пылью и сыростью, какъ обыкновенно въ спертыхъ помщеніяхъ.
Время шло, и надо было искать ордена. Освоившись въ комнат, Реновалесъ открылъ шкапъ, надясь найти ихъ тамъ. Такой же запахъ, какъ въ уборной, вырвался и изъ этого помщенія, только боле легкій, далекій, еле замтный. Вдругъ Реновалесу почудилось, что имъ овладла какая-то странная иллюзія. Но нтъ. Изъ глубины шкафа поднимался какъ-бы невидимый дымокъ, окутывая его ласковыми, плавными кольцами. Глаза его сейчасъже узнали на полк футляры, которые онъ искалъ. Но онъ не протянулъ къ нимъ рукъ и застылъ въ неподвижности, увлекшись созерцаніемъ многихъ мелкихъ предметовъ, напомнившихъ ему Хосефину.
Она царила и тутъ и выходила ему навстрчу еще живе и опредленне, чмъ изъ стараго платья. Перчатки ея сохранили, казалось, теплоту и форму рукъ, ласково игравшихъ въ былыя времена волосами маэстро. Воротнички ея напоминали ему прелестную шейку изъ слоновой кости, на которой у Реновалеса были любимыя, нжныя мстечки для поцлуевъ.
Руки его перевернули все съ болзненнымъ любопытствомъ. Старый, тщательно завернутый веръ растрогалъ его, несмотря на свой жалкій видъ. На потертыхъ складкахъ его виднлись слды красокъ, остатокъ головки, написанной имъ, когда жена была ему только другомъ, и онъ почтилъ этимъ вниманіемъ сеньориту де-Торреалта, пожелавшую имть какую-нибудь работу молодого художника. Въ одномъ футляр засверкали загадочнымъ блескомъ дв огромныхъ жемчужины, окруженныя брильянтами. Это былъ подарокъ изъ Милана, первая цнная вещь, купленная имъ жен на Соборной площади. Цлая масса денегъ, полученныхъ художникомъ отъ римскаго антрепренера, была вложена имъ въ эту роскошную игрушку, заставившую жену покраснть отъ удовольствія и поглядть на мужа съ искреннею благодарностью.
Перерывая жадными пальцами футляры, ленты, платки и перчатки, онъ наталкивался на воспоминанія, связанныя всегда съ его собственною личностью. Эта несчастная жила для него, только для него, какъ-будто личная жизнь ея была не въ счетъ и имла значеніе лишь въ связи съ его жизнью. Маэстро нашелъ, тщательно и благоговйно уложенныя, среди лентъ и картонокъ, фотографіи тхъ мстъ, гд протекли ихъ молодые годы – римскихъ памятниковъ, холмовъ старой папской области, венеціанскихъ каналовъ; вс эти воспоминанія о прошломъ были, очевидно, очень дороги ей, потому что были связаны съ образомъ мужа. Въ бумагахъ онъ нашелъ засушенные цвты, хрупкіе и плоскіе; тутъ были и роскошныя розы, и скромные полевые цаточки, и сухія травы, все безъимянныя вещи, безъ всякой цнности. Но Реновалесъ догадывался о ихъ значеніи и понималъ, что цвты связаны съ какими-нибудь счастливыми минутами, совершенно забытыми имъ.
Портреты художника изъ разныхъ періодовъ его жизни выглядывали изо всхъ угловъ и изъ подъ горъ тонкихъ носовыхъ платковъ. Затмъ Реновалесъ увидлъ нсколько пакетовъ писемъ; чернила поблднли отъ времени. Художникъ изумился, взглянувъ на почеркъ; онъ былъ знакомъ ему и вызывалъ въ немъ неясныя воспоминанія, точно лицо человка, имя котораго невозможно вспомнить. Ахъ, какой дуракъ!.. Это былъ его-же собственный, некрасивый и неизящный почеркъ юныхъ лтъ, когда онъ умлъ легко дйствовать только кистью. Передъ нимъ лежалъ на желтой бумаг весь его романъ, вс его умственныя усилія для изложенія «красивыхъ вещей», точно онъ былъ литераторомъ. Вс письма были на лицо: и изъ досвадебнаго періода, когда, разставшись посл пріятнаго свиданія или разговора, они испытывали потребность изложить на бумаг то, чего не смли высказывать вслухъ, и другія, съ итальянскими марками, полныя хвастливыхъ объясненій въ любви, – маленькія записочки, которыя онъ посылалъ жен, когда узжалъ на нсколько дней въ Неаполь или въ какой-нибудь мертвый городъ въ окрестностяхъ Рима. Дале письма изъ Парижа, адресованныя въ венеціанскій палаццо; въ этихъ онъ тревожно спрашивалъ о здоровь малютки, желая знать, какъ идетъ кормленіе, и дрожа отъ страха передъ возможностью неизбжныхъ дтскихъ болзней.