Обнаженная
Шрифт:
Онъ шелъ къ ней, онъ долженъ былъ ступить сейчасъ на землю, служившую ея тлу послднимъ покровомъ, и подышать воздухомъ, въ которомъ сохранилась еще можетъ-быть доля ея теплоты, бывшей какъ-бы дыханіемъ души покойницы. Но что онъ скажетъ ей?
Войдя на кладбище, Реновалесъ взглянулъ на сторожа, угрюмаго и уродливаго человка съ пухлымъ и блднымъ, точно воскъ, лицомъ. Этотъ человкъ жилъ всегда вблизи Хосефины! У Реновалеса явился порывъ щедрости и признательности къ нему, и, если-бы не присутствіе Котонера, маэстро не удержался бы отъ того, чтобы отдать ему вс деньги, что были у него при себ.
Шаги двухъ друзей гулко отдавались въ глубокомъ безмолвіи. Ихъ окружила шумная тишина заброшеннаго сада, гд было больше памятниковъ и статуй, чмъ деревьевъ. Они прошли по полуразрушенной колоннад, гд шаги ихъ отдавались страннымъ эхомъ, и по плитамъ, отъ которыхъ отскакивали глухіе звуки, какъ въ мрачныхъ и пустыхъ мстахъ. Невдомая пустота содрогалась въ своемъ одиночеств отъ легкаго прикосновенія жизни.
Мертвые, спавшіе здсь, умерли прочно, не оставивъ по себ даже воспоминаній и преданные полному забвенію. Они тлли и соединялись съ общею гнилью, утративъ свои имена и навки отдлившись отъ жизни; никто не являлся изъ сосдняго улья людскаго воскрешать своими слезами или подношеніями ихъ исчезнувшій мірской образъ или имя, подъ которымъ они были извстны втеченіе краткаго времени.
На крестахъ висли черные, растрепанные внки; вокругъ нихъ роились наскомыя. Пышная и однообразная растительность, не знавшая тяжелыхъ человческихъ шаговъ, раскинулась повсюду, разворачивая корнями камни могилъ и сдвигая ступени лстницъ. Дожди постепенно размывали почву, которая проваливалась мстами. Нкоторыя плиты распались на куски, и въ трещины виднлись глубокія дырки, изъ которыхъ пахло сырой землею и гнилью.
Изъ опасенія, что рыхлая почва откроется вдругъ подъ ногами, Реновалесу съ другомъ приходилось идти осторожно, обходя пониженія почвы, гд рядомъ съ ввалившеюся однимъ бокомъ плитою съ выцвтшею золотою надписью и стариннымъ гербомъ высовывался то маленькій черепъ со слабыми костями, то женская голова, въ черныя глазныя впадины которой непрерывно проходили длинною вереницею муравьи.
Художникъ шелъ взволнованно, испытывая глубокое разочарованіе; величайшіе идеалы его были поколеблены. Такъ вотъ какова жизнь!.. Такъ кончалась красота человческая! Какой былъ прокъ изо всехъ чудныхъ впечатлній и ощущеній его души, если вся его гордость должна была кончиться кладбишемъ.
– Вотъ здсь, – сказалъ Котонеръ.
Они шли теперь между тсными рядами могилъ, задвая при проход старые внки, которые разсыпались и опадали отъ ихъ прикосновенія.
На могил Хосефины была воздвигнута простая гробница изъ благо мрамора, нсколько напоминавшая гробъ, который слегка возвышался надъ землею; въ дальней части ея высилось нчто врод изголовья кровати, оканчивавшееся крестомъ.
Реновалесъ остался вполн равнодушнымъ. Такъ здсь лежала Хосефина!.. Онъ прочелъ надпись нсколько разъ, не вря своимъ глазамъ. Это была она; на плит красовалось ея имя вмст съ краткою жалобою безутшнаго супруга, показавшеюся ему лишенною здраваго смысла, фальшивою и постыдною.
Онъ шелъ сюда, дрожа отъ волненія, боясь того ужаснаго момента, когда онъ очутится передъ послднимъ ложемъ Хосефины. Онъ думалъ, что когда подойдетъ къ могил и ступитъ на почву, подъ которой покоятся ея останки, онъ не выдержитъ тяжелаго напряженія, расплачется, какъ ребенокъ, упадетъ на колни и разрыдается въ смертельномъ ужас.
И что-же? Онъ стоялъ здсь, могила была у его ногъ, но глаза его оставались сухими и холодно и удивленно смотрли кругомъ.
Хосефина лежала здсь!.. Онъ врилъ этому, благодаря утвержденію друга и высокопарной надписи на могил, но ничто не говорило его душ о присутствіи покойной. Онъ оставался равнодушнымъ, съ любопытствомъ разглядывая сосднія могилы, испытывая лишь потребность насмхаться и видя въ смерти только діавольскую гримасу шута, который появляется въ послдній часъ жизни человческой.
По одну сторону Хосефины какой-то господинъ покоился подъ нескончаемымъ каталогомъ своихъ титуловъ и орденовъ, кто-то врод графа де-Альберка, заснувшій во всемъ величіи своего высокаго положенія, ожидая трубнаго звука ангела, чтобы предстать передъ Господомъ Богомъ во всхъ своихъ лентахъ и орденахъ. По другую сторону покойной гнилъ генералъ подъ мраморною доскою, изображавшею пушки, ружья и знамена, какъ будто онъ хотлъ внушить смерти страхъ. Въ какомъ оригинальномъ сосдств нашла Хосефина послдній покой! Соки всхъ этихъ тлъ смшивались въ земл и сливались воедино въ вчномъ поцлу смерти, тогда какъ при жизни эти люди совсмъ не знали другъ друга. Эти двое мужчинъ были послдними властелинами тла Хозефины, ея вчными любовниками; они завладли ею прочно и навсегда, не заботясь о преходящихъ интересахъ живыхъ людей. О, какая жестокая насмшница смерть! И какъ холодно-цинична земля!
Ничтожество людское вызывало въ Реновалес отвращеніе, грусть, презрніе… но онъ не плакалъ. Его глаза видли только вншнее, матеріальное; мысли его были вчно полны только формами видимаго. Глядя на могилу, онъ замчалъ только ея вульгарную простоту и стыдился этого. Здсь покоилась, вдь, его жена, супруга великаго художника.
Онъ ршилъ поговорить съ нкоторьши знаменитыми скульпторами, своими пріятелями, и воздвигнуть на могил величественную гробницу съ плачущими статуями и оригинальными символами супружеской врности, любви и нжности. Только такая гробница была-бы достойна супруги Реновалеса… И больше ничего; мысли его не шли дальше; воображеніе его не могло проникнуть сквозь твердый мраморъ въ тайну смерти. Самая могила была безмолвна и пуста, и въ окружающей обстановк не было ничего, что трогало-бы душу художника.
Онъ оставался безчувственнымъ; ничто не нарушало его душевнаго спокойствія и не мшало ему видть дйствительности. Кладбище было некрасивымъ, печальнымъ и противнымъ мстомъ; въ атмосфер чувствовалось гніеніе. Реновалесу чудился далекій запахъ жаренаго мяса, приносимый втромъ, который наклонялъ остроконечныя верхушки кипарисовъ и игралъ старыми внками и кустами розъ.
Маэстро недружелюбно взглянулъ на молчаливаго Котонера. Тотъ былъ виноватъ, по его мннію, въ его равнодушіи. Присутствіе друга стсняло его и связывало его душу. Котонеръ былъ другомъ, но не близкимъ человкомъ, и стоялъ стною между нимъ и покойною. Онъ раздлялъ ихъ съ женою и мшалъ тому безмолвному діалогу любви и прощенія, о которомъ мечталъ маэстро. И Реновалесъ ршилъ придти одинъ. Въ одиночеств кладбище могло показаться ему инымъ.
И онъ дйствительно пришелъ, пришелъ на слдующій же день. Сторожъ встртилъ его привтливо, догадавшись, что это выгодный кліентъ.
Въ это тихое и ясное утро кладбище показалось художнику боле величественнымъ. Говорить ему было не съ кмъ; человческихъ звуковъ онъ не слышалъ кром своихъ собственныхъ шаговъ. Онъ поднимался по лстницамъ, проходилъ по колоннадамъ, оставляя за собою свое равнодушіе, съ тревогою думая о томъ, что каждый шагъ уноситъ его дальше отъ живыхъ людей, что ворота съ угрюмымъ сторожемъ остались далеко позади, и что онъ единственный живой человкъ, единственный, который думаетъ и можетъ чувствовать страхъ въ этомъ зловщемъ город съ тысячами созданій, окутанныхъ атмосферою тайны, длавшею ихъ безсильными, среди глухихъ и странныхъ звуковъ невдомаго міра, который пугаетъ людей своею черною, бездонною пропастью.
Подойдя къ могил Хосефины, Реновалесъ снялъ шляпу.
Ничего. Втеръ шелестлъ листьями деревьевъ и розовыхъ кустовъ, терявшихся вдали за перекрестками кладбища. Нсколько птицъ чирикали на акаціи, надъ головою художника, и эти звуки жизни, заглушавшіе шелестъ пышной растительности, успокаивали художника и изгоняли изъ его души дтскій страхъ, который мучилъ его на пути къ могил въ гулкой колоннад.
Реновалесъ долго стоялъ неподвижно, углубившись въ созерцаніе мраморнаго ящика, косо освщеннаго лучами солнца; одна сторона его сверкала, какъ золото, другая – блая – пріобрла въ тни голубоватый оттнокъ. Но маэстро вздрогнулъ внезапно, словно его окликнулъ чей-то голосъ… Это былъ ея голосъ. Онъ заговорилъ громко, испытывая непреодолимую потребность излить свои мысли въ крикахъ, нарушить чмъ-нибудь живымъ окружающую тишину смерти.