Чтение онлайн

По вечерам он включал камеру на ноутбуке и смотрел на себя. Не оценивая внешность, а отрабатывая мимику. Как Кейджи улыбался — немного криво, левая щека поднималась выше. Как он хмурился, съезжая к переносице. Как он почесывал затылок, когда нервничал. Алексей повторял эти жесты перед зеркалом, пока они не становились естественными, пока его собственное тело не начинало забывать, что когда-то оно двигалось иначе.

Он был актером, готовящимся к роли всей своей жизни. Роли, которую ему предстояло играть без суфлера и без антракта. До самого конца.

Иногда ночью он просыпался от собственного крика. Ему снилось, что он стоит перед родителями Кейджи, а его лицо начинает плыть, превращаясь обратно в лицо Алексея, и они смотрят на него с ужасом и ненавистью. Он вскакивал, подбегал к зеркалу и с облегчением видел там все то же чужое, ненавистное и такое необходимое ему лицо.

Он хоронил себя заживо. Каждый выученный факт, каждое скопированное движение было горстью земли, летящей на крышку его собственного гроба. И в этом склепе стерильного номера отеля, в полном одиночестве, по крупицам собиралась новая личность. Не идеальная копия. Не призрак. А нечто третье — гибрид. Труп Кейджи Танаки, оживленный волей и отчаянием Алексея Петрова. Новое существо. Легенда из плоти, крови и украденных воспоминаний.

Люди думают, что личность — это нечто данное, нерушимое, ядро, вокруг которого строится жизнь. Они не понимают, что личность — это история. История, которую мы рассказываем сами себе и окружающим. Набор заученных реакций, позаимствованных фраз, скопированных манер.

То, что я делал в той комнате, было не кражей. Это было писательством. Я брал рассыпавшуюся, оборвавшуюся историю одного человека и заново переплетал ее нити, вплетая в нее свои собственные — страх, волю, тоску, любовь к Ами. Я не становился Кейджи Танакой. Я создавал нового персонажа по его чертежам, но с своей собственной, израненной душой внутри.

Это был самый отчаянный акт творения в моей жизни. Я был и глиной, и гончаром. И я понимал, что настоящая магия — не в том, чтобы менять форму своей плоти. Истинная магия — в том, чтобы переписать свою собственную душу поверх чужой, стереть одни воспоминаний и вписать другие, заставить себя поверить в собственную ложь настолько, чтобы она стала единственной правдой.

Именно тогда я сделал свое самое важное открытие: мы все — не кто иной, как история, которую мы решили рассказать миру. И у меня появился уникальный шанс выбрать свою заново. Не из того, что было дано, а из того, что я смог найти и украсть. Я не хоронил себя в той комнате. Я рождался.

Воздух в столовой был густым и уютным, пропахшим жареным угрем и свежесваренным рисом. Семейный ужин проходил в привычном, почти ритуальном молчании, нарушаемом лишь стуком палочек о керамику. Ами чувствовала на себе взгляды родителей — тяжелый, оценивающий взгляд отца и тревожный, сканирующий — матери. Они ждали. Ждали, когда она заговорит об нем. Об Алексее. О его отъезде.

Она сделала вид, что поперхнулась, отпила глоток чая и поставила чашку с тихим, но четким стуком, привлекающим внимание.

— Знаете, а в Токио было интересно, — начала она негромко, будто размышляя вслух, глядя куда-то мимо них, в стену.

Мистер Танака перестал жевать, поднял на нее глаза. Миссис Танака замерла с поднесенной ко рту палочкой.

— Мы с Алексом... с Алексом ездили в научный центр, сдать последние данные с «Колыбели». Это было наше последнее обязательство по контракту, — она сделала небольшую, искусно сыгранную паузу, позволяя им вспомнить, что связь с «гайдзином» была чисто рабочей. — Потом он... улетел. А я решила не торопиться с обратным поездом. Взяла на прокат машину. Хотелось проехаться одной, подумать.

Она позволила своему голосу дрогнуть на последних словах, изобразив грусть, которую от нее ожидали. Мать тут же кивнула с понимающим сочувствием.

— И вот, возвращаюсь уже, — продолжила Ами, оживляясь, — дорога идет почти у самого берега. Сумерки. И вижу я... фигуру. Сидит на камнях, у кромки воды, сгорбившись, и кажется, вообще не двигается. Я сначала подумала — пьяный. Но что-то заставило остановиться.

Она сделала театральную паузу, за которой последовал нетерпеливый вздох отца:

— И?

— Я подошла. Он был мокрый, продрогший до костей, губы синие. Глаза... пустые, совсем пустые. Как будто он смотрит сквозь тебя. Еле говорил. Сказал, что его катер перевернулся несколько дней назад. Что он один выжил. Доплыл, искал помощи...

— Боже мой... — выдохнула миссис Танака, прижимая пальцы к губам. Ее глаза округлились от ужаса и любопытства.

— Я отвезла его в береговую охрану, — закончила Ами, стараясь говорить просто и буднично. — Помогла заполнить бумаги. Он еле стоял на ногах.

Наступила тишина. Мистер Танака отложил палочки, его суровое лицо смягчилось. В его глазах вспыхнула редкая искра одобрения.

— Ты поступила правильно, Ами-тян. Долг любого моряка — помочь терпящему бедствие. Ты не осталась в стороне. Я горжусь тобой.

Это была высшая похвала. Ами опустила голову, делая вид, что смущена.

Но тут вступила мать. Ее вопрос прозвучал тихо, почти небрежно, но Ами уловила в нем стальной интерес:

— А кто он был? Этот несчастный.

Ами сделала вид, что вспоминает.

— Танака. Кейджи Танака. Представляешь? Однофамилец. Рыбак с какого-то маленького траулера... «Марлин», кажется.

Эффект был мгновенным. Миссис Танака замерла, а затем на ее лицо медленно наползла странная, задумчивая улыбка. Она перевела взгляд с дочери на мужа и обратно.

— Танака... — произнесла она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Молодой человек?

— Да, — кивнула Ами, глядя в тарелку. — Лет двадцати пяти. Сильный, видно, парень. Но сейчас, конечно, совсем разбитый. Сильно простудился, кашляет. В службе сказали, что его уже исключили из списков пропавших, все думали, что он погиб.

— Бедняга, — с искренним сочувствием произнес отец. — Один против стихии. В ледяной воде выплыл. Выжил. В нем есть сила духа.

Но мать уже смотрела куда-то в будущее. Ее пальцы бессознательно выводили узор на скатерти.

— И... он симпатичный? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не просто жалость, а внезапный, живой интерес.

Ами позволила себе смущенную улыбку.

— Мама! Он же еле жив был... Даже не заметила. Но... да, в целом, ничего. Обычный японец. — Она специально сделала последнюю фразу максимально нейтральной, давая матери простор для фантазии.