Чтение онлайн

Вечером они с Ами отмечали это у её родителей. Гостиная была наполнена тёплым светом и запахом праздничного ужина. Мистер Танака был необычайно оживлён.

— Я знал, что из тебя выйдет толк! — говорил он, наливая Алексею сакэ. Его лицо сияло искренней, неподдельной гордостью. — Не каждому под силу такое. Без формального образования, своими силами... Это показывает настоящий характер! Настоящую японскую упорность!

Он поднял свою крошечную чашку.

— Выпьем за Кейджи! За способного молодого человека, который оправдал доверие нашей семьи и доказал, что достоин своего имени!

Слова повисли в воздухе, густые и невыносимые. «Доверие семьи». «Своего имени». Алексей поднял взгляд и встретился с глазами Ами. В её взгляде не было радости. Была лишь та же самая, знакомая до боли горечь и понимание чудовищной, сюрреалистичной иронии происходящего. Они пили за успех человека, которого не существовало, за победу лжи, в которую поверили самые близкие люди. И всё это — под гордый, любящий взгляд отца, который праздновал триумф того, кого никогда не видел.

Алексей поднёс чашку к губам, чувствуя, как вкус сакэ смешивается со вкусом пепла на его языке. Он улыбался. Искренне, по-японски сдержанно и благодарно. Это была самая сложная роль в его жизни.

Февраль принёс с собой не облегчение, а новое, двойное напряжение. Промежуток между первым и вторым этапами экзаменов растянулся, как резиновая лента, наполненная не ожиданием, а кипучей деятельностью. Жизнь Алексея-Кейджи окончательно раскололась надвое, и каждая половина требовала абсолютной самоотдачи.

Стол в его номере превратился в символ этой шизофрении. Одна его половина была завалена учебниками японского языка, конспектами по истории и социологии — всем тем, что могло пригодиться на собеседовании в университете. Здесь лежал Кейджи Танака, усердный самоучка, вгрызающийся в гранит наук, чтобы оправдать надежды семьи.

Другая половина стола утопала в навигационных картах, распечатках батиметрических схем, спецификациях на гидролокаторы и подводное снаряжение. Здесь хозяйничал Алексей Петров, опытный океанолог и обладатель запретных знаний, планирующий авантюру, немыслимую для обычного человека.

По утрам он был Кейджи. Он надевал строгую, простую одежду и отправлялся в читальные залы, чтобы штудировать биографию своего персонажа, доводя её до автоматизма. Он репетировал ответы на возможные вопросы: почему рыбак решил стать учёным? («Море — это не только рыба, сэнсэй. Это история, тайны...»). Каковы его карьерные стремления? («Хочу внести вклад в изучение наследия предков на дне морском»). Это была тонкая психологическая игра, требующая постоянного контроля над каждой интонацией, каждым взглядом.

После обеда его сменял Алексей. Вместе с Ами они обзванивали судовладельцев, торговались из-за аренды небольшого, но крепкого траулера «Умихару» с мощной лебёдкой. Они составляли списки оборудования, закупали провизию, не портящуюся в долгом плавании, изучали прогнозы погоды на март. Алексей рассчитывал грузоподъёмность, чертил схемы прочесывания дна, его сознание работало с привычной, почти машинной эффективностью.

Иногда миры сталкивались прямо за этим столом. Он мог одной рукой листать учебник по этике японского бизнеса, а другой — набрасывать схему крепления троса к условной мачте затонувшего «Синсё-мару». Мозг разрывался на две независимые операционные системы, каждая из которых требовала исключительной производительности.

Временами его накрывало странное ощущение: он переставал понимать, кто он в данный момент. Где заканчивается легенда о Кейджи и начинается его собственная, куда более грандиозная авантюра? Обе были ложью. Обе были направлены на выживание. Одна — в мире людей, другая — вопреки ему.

Ами была его якорем и сообщницей одновременно. Они могли за завтраком с её родителями обсуждать «учебные планы» Кейджи, а вечером, оставшись одни, с горящими глазами изучать дневники голландских капитанов, ища намёки на место крушения.

Однажды вечером, когда за окном метель застилала огни Осаки, они сидели на полу, окружённые одновременно конспектами и картами. Алексей, с красными от усталости глазами, водил пальцем по схеме подводного каньона.

— Грунт здесь илистый, — бормотал он, — если «Синсё-мару» занесло сюда, искать нужно не металл, а аномалию плотности... Нужно настроить сонар на...

Он замолчал, его взгляд упал на лежащий рядом учебник. На обложке улыбалась счастливая японская семья. Два плана. Два будущих. Одно — законное, признанное, прописанное в документах университета и визитках компании. Другое — тайное, опасное, существующее пока лишь в их воображении и на этих растрепанных картах.

Он посмотрел на Ами.

— Мы справимся? — спросил он тихо, и в этом вопросе было всё: и сдача экзамена, и поиск клада, и их общее безумие.

Она не ответила. Протянула руку и прикрыла ладонью его схему, а затем — учебник. На мгновение скрыв от него оба плана.

— Нам придётся, — просто сказала она. — Другого выхода у нас нет.

И в этой фразе был единственный ответ, который имел значение. Они шли по лезвию бритвы, балансируя между двумя реальностями, и падение ждало их с обеих сторон. Оставалось только идти вперёд.

Март пришёл не с метелями, а с промозглой слякотью и пронизывающим ветром, что гулял между университетскими корпусами. Но для Алексея-Кейджи это было время тихого, внутреннего цветения. Второй этап экзаменов остался позади — собеседование, где он, собрав всю свою волю, играл скромного, но пламенного энтузиаста моря, жаждущего знаний. Он вышел оттуда с ощущением, что переиграл не комиссию, а самого себя.

Официальное письмо пришло в один из тех серых дней, когда небо и асфальт сливались воедино. Он стоял у почтового ящика в холле своего дешёвого отеля, сжимая толстый коричневый конверт. Вскрыл его не сразу, поднялся в номер, сел на край кровати. Внутри был не просто листок с результатами. Там лежала новая жизнь.

«Абитуриент Кейджи Танака зачислен на факультет океанографии Университета Осаки...»

Он прочёл строчку раз, другой, третий. Не было ни радости, ни гордости. Была лишь тяжёлая, безразличная уверенность в успехе запланированной операции. Он сделал это. Система проглотила наживку. В его руках был самый веский документ после паспорта — студенческий билет с его фотографией и чужим именем. Пластиковая карточка, наделяющая его законным правом быть тем, кем он не был.

Вечером у Танака царил праздник. Миссис Танака приготовила его любимое — точнее, то, что, как она считала, любил Кейджи — тэмпуру. Мистер Танака сиял, как маяк.

— Я не сомневался! — гремел он, наполняя рюмки сакэ. — Люди с нашей фамилией усердны и в труде и учебе. Это большая честь!

Алексей сидел напротив, улыбался, кивал. Он чувствовал себя актёром на сцене, играющим в самом пронзительном спектакле своей жизни. Он ловил на себе взгляд Ами — усталый, понимающий, полный той же немой иронии. Они пили за успех призрака.

— За Кейджи! — поднял тост отец, и его голос дрожал от искренней эмоции. — За нового студента нашего знаменитого университета! Ты оправдал все наши надежды!