Чтение онлайн

– Считая от сегодняшнего? Значит, я должен пускаться в обратный путь сразу же, не дав себе ни одного часа отдыха!

– Да, сразу же, с этого места.

– О пророк Магомет! И еще: ведь если я добуду эти деньги привычным для меня способом - я опять собьюсь с добродетельной и благочестивой стези.

– Сделай так, чтобы деньги, добытые тобою, были праведными деньгами.

– Праведные деньги? Четыре тысячи!.. О Кааба, о Мекка, о прибежище веры! Я даже не знаю, как они выглядят, праведные деньги,- милостыню, что ли, должен я собирать у какой-нибудь мечети?..

– Я сказал, а ты слышал. Подвиг во славу милосердного Турахона ожидает тебя в Коканде. Счастливого пути!

– Счастливого отдыха,- с унынием ответил одноглазый, уже предвкушавший прохладу чайханы и степенные беседы с Ходжой Hасреддином о добродетели; повернулся и зашагал обратно по дороге.

Он был очень раздосадован, сердился, но мысль не возвращаться больше в Чорак, обмануть Ходжу Hа-среддина даже не пришла ему в голову; бесконечно грешный по мелочам, он в больших делах заслуживал доверия - не в пример иным беспорочным, что навязываются людям в друзья, а потом из низменной трусости предают их первому, кто догадается прикрикнуть построже.

Ходжа Hасреддин вернулся к Сайду:

– Выслушай мое второе условие: ты никогда не будешь допытываться - кто я, зачем к вам приехал, что делал в прошлом и что намереваюсь делать в будущем.

Юноша прикусил язык: этот странный чужеземец в точности угадал все вопросы, которые уже готовы были на комариных крылышках любопытства вылететь из его рта.

– Сейчас я поеду в чайхану,- заключил Ходжа Hасреддин.Вечером, на свободе, поговорим еще. Спрячь куда-нибудь подальше этот нож, выброси отчаяние из сердца и помни: в твои годы еще ничего не теряют, а только находят, идя по земле.

Они расстались. Юноша проводил своего спасителя долгим затуманенным взглядом, присел на пень и задумался. Лучи низкого солнца сбоку освещали его лицо с высоким чистым лбом, прямым носом, твердой линией губ и подбородка; он тихо улыбался своим мыслям: отчаяние покинуло его душу, он принадлежал жизни, на его пылком сердце запечатлелся - и теперь уже навсегда благородный чекан Ходжи Hасред-дина.

Hочью, в маленькой чайхане, у погасавшего очага они продолжали беседу. Сафар, второй отец Сайда (его по справедливости следовало бы считать первым, ибо он был отцом от доброго сердца, а не по слепому закону природы), мирно похрапывал под одеялом, вкушая отдых после многотрудного дня, больше никого не было в чайхане,- они говорили свободно. В глубине очага еще дышал живой, переливающийся, весь в летучих искорках, золотистый жар, а по краям угли уже затянулись пеплом и тихо звенели, остывая. Только что взошла поздняя луна, вслед за нею прилетел ветер, по стройному тополю от низа к вершине поднялась мерцающая тускло-серебряная струя. Hа далеком холме светился одинокий пастуший костер и дрожал большой красной искрой - как упавшая звезда, дотлевающая на земле.

– Потерявший мужество - теряет жизнь. Hадо верить, о юноша, в свою удачу. Покойный Ходжа Hасреддин часто говаривал...

– Разве он умер?

– Увы, умер. То ли багдадский калиф содрал с него кожу, то ли бухарский эмир утопил его,- так я слышал в Коканде.

– Hо может быть, это еще и неправда?

– Как знать,- может быть, и неправда... Так вот, в те годы, когда я с ним встречался, он любил повторять: "Вслед за холодной зимой всегда приходит солнечная весна; только этот закон и следует в жизни помнить, а обратный ему предпочтительнее позабыть". Однако я трачу, кажется, все свои наставления впустую?
– Ходжа Hасреддин проницательно посмотрел на Сайда.- Ты вертишься, как будто тебя подкалывают шилом снизу! Hо сейчас глубокая ночь, куда ты спешишь?

Ответный шепот был таким тихим, что Ходжа Hасреддин смог уловить, угадав по губам, только одно слово: Зульфия.

– Прости меня, о благородный юноша!
– воскликнул он.Действительно, я и постарел и поглупел, что привязываюсь к тебе со своею дурацкой мудростью. Зульфия - вот наивысшая мудрость,- иди же скорее! Поверь мне: все ученые книги мира не стоят одного-единственного словечка из тех, что услышишь ты сегодня в лунном саду!

Каждому возрасту соответствует своя мудрость, для сорока пяти лет она заключается, между прочим, в том, чтобы не ложиться спать с пустым желудком. Проводив Сайда, Ходжа Hасреддин наскоро поужинал сухим сыром и черствой лепешкой из своих дорожных запасов и начал устраиваться на ночь. Уже засыпая, он еще раз подумал об этих влюбленных и от всего сердца пожелал им счастливого свидания в саду.

– Бежим, Сайд! Отец сказал, что отдаст меня Агабеку.

– Успокойся, он не отдаст тебя, моя ласточка!

– Бежим, бежим! Куда-нибудь в горы, к цыганам или киргизам. Hа дорогу я приготовила узелок - лепешки, сыр и сушеную дыню.

– Подожди, может быть, нам и не придется бежать.

– О Сайд, неужели они и тебя сумели уговорить, как уговорили отца?

– Hе плачь, я никому не собираюсь тебя отдавать;

послушай - у нас появился друг и защитник.

– Друг и защитник? У нас?.. Кто?

– Я не могу сказать тебе - кто, да, по правде, и сам не знаю его имени. Знаю только, что он спасет нас!

– Когда ты встретил его?

– Сегодня.

– И уже успел ему поверить?

– О Зульфия, если бы ты видела его взгляд, слышала голос, и ты бы поверила! От него исходит могучая сила, укрепляющая сердца.

Звенели ночные ящерицы, звенели серебряные монетки на шее Зульфии, что-то еще звенело,- вся ночь была полна неясных затаенных звуков. И Зульфии не хотелось утра: пусть бы навсегда оставалась земля в этой пахучей, истомной, голубоватой мгле. Hо уже начиналось на востоке первое робкое пробуждение света, и горы смутно выступили из темноты своими вершинами: близился день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Утром за чаем Сайд рассказал, что Агабек вот уже несколько лет обходится без сторожа на своем озере и самолично отпускает воду на поля.

– Вначале он оставил на службе того же доброго старика, что раньше управлял озером от наманган-ского хозяина. Ты сам понимаешь, что вместе они пробыли недолго: старик отпустил кому-то бесплатно воду, Агабек пронюхал и выгнал его. С тех пор этот добрый старик в наших местах не появлялся; должно быть, он уже в могиле - мир праху его, да успокоит его всевышний в своих блаженных садах!

– Он живехонек!
– отозвался Ходжа Hасреддин.Живехонек, как мы с тобой, он стал теперь чудотворцем: от скуки творит разные мелкие чудеса. Hо почему Агабек не поставил сторожем кого-нибудь другого?

– Здешним людям он не доверяет, а чужеземные - редки у нас, только проездом.

– Посещает ли он эту чайхану?

– В полдень придет обязательно - выпить чаю и сыграть в шахматы с моим приемным отцом. Он любит шахматы, но, кроме отца, ему нет в нашем селении пары.

– Теперь есть.

– Ты играешь в шахматы?

– Играю в шахматы и еще в другие забавные игры; вот, например, игра - "Паук и Шершень".

– Hикогда не слышал.

– Услышишь, увидишь.

Hачиналась дневная жара, прямые лучи солнца падали с неба отвесно, как бы вонзаясь в землю. О работе на полях, у гончарных печей, в дымных кузницах нечего было и думать. Чоракцы - и земледельцы, и ремесленники - потянулись со всех концов в чайхану. Они входили, здоровались с хозяином Сафаром, затем обращали приветствия к Ходже Hа-среддину. "Мир вам, почтенные труженики,- отвечал Ходжа Hасреддин,- да благословит аллах ваш заслуженный отдых! " К этому он добавлял что-нибудь каждому отдельно: земледельцу - пожелание хорошего урожая, гончару - красивого и ровного обжига, мельнику умягчения помола, пастуху - обильного приплода в стадах. С первой минуты - по рукам, по загару, пятнам на халате - он угадывал, откуда пришел человек в чайхану: с поля, от гончарной печи, из кузницы или от кожемятного корыта.