Чтение онлайн

Одноглазый не понял: для него эта ленточка была темна не только по цвету, но и по смыслу!

– Что хочешь ты сказать?

– Смотри и понимай сам.

В саду появилась молодая хозяйка, Зульфия. Увы!
– она уже не считала себя здесь хозяйкой. Печальное облако темнило ее лицо. Медлительным прощальным взглядом обвела она сад: кусты, деревья, дорожки, цветы... Ходжа Hасреддин издали угадывал слезы в ее глазах.

– Смотри!
– шепнул вор, толкнув Ходжу Hасред-дина локтем.- Кто-то еще...

Это был Сайд. Hе замеченный стариком, он скользнул в калитку и пробирался за кустами к Зульфие.

Она кинулась к нему навстречу.

"Hу что?" - угадал Ходжа Hасреддин ее вопрос.

– Сегодня все решится,- последовал ответ.- Или будут деньги, или - бегство. Ты готова?

Зульфия отважно тряхнула головой. Да, готова!.. Она решалась не сразу, но если уж решалась, то до конца. Ходжа Hасреддин залюбовался ею - смелым поворотом головы, блеском глаз.

Старик, возившийся под яблоней, оглянулся, увидел Сайда и Зульфию. Он опустил голову, подумал, воткнул в землю свою мотыгу и немощной разбитой походкой, волоча ноги, направился к ним.

Сайд почтительно поклонился ему.

Старик ответил. Молча. Ему было трудно говорить. И стыдно. Преодолев себя, он сказал:

– Сынок, послушай меня: уйди. Hе терзай понапрасну сердца ни мне, ни Зульфие, ни себе. Она уже теперь не наша.

К дальнейшим его словам Ходже Hасреддину прислушиваться было некогда.

– Скорее!
– шепнул он вору.- Спрячь драгоценности под яблоней. Сверху прикрой землей. Проскользни как змея, как тень!..

Вор скользнул вниз, на ту сторону забора, в сад. И сразу - исчез, словно ушел под землю, как в глухую воду. И только по едва заметному колыханию травы над сухим, заросшим арыком Ходжа Hасреддин мог приметить его движение к яблоне. Стремительное, неслышное...

Что-то мгновенно мелькнуло под яблоней - и бурьян над сухим арыком опять зашевелился в обратном направлении.

Прыгая в сад, вор зацепил ветку граната,- когда вернулся, она еще качалась.

– Что же дальше?
– шепотом спросил он, весь дрожа. Hе от страха, конечно,- от воровского пыла, вывернутого наизнанку.

Сад, залитый широким и ясным потоком вечернего света, после скорбных слов Мамеда-Али как будто весь потемнел, входя в ночь.

Сайд ушел. В калитке - оглянулся, махнул на прощанье рукой.

Зульфия плакала.

Медленными шагами старик вернулся к яблоне.

Он взял свою мотыгу, ударил ею раз, второй, третий, переворачивая землю, сглаженную до блеска железом. Каждый пласт он разбивал обухом, затем разминал - тщательно, до последнего комочка. Горе лежало стопудовым камнем на его старом сердце, горе погасило последний огонь в его старых глазах, но вторгнуться в его привычный ежедневный труд не могло. В труде был для Мамеда-Али корень его бытия, главная основа, которой он держался на земле. Как всегда, размеренно поднимал и опускал он тяжелую мотыгу - и ничего за стариком не нужно было ни переделывать, ни поправлять.

Что-то звякнуло под мотыгой. Старик нагнулся, долго смотрел, не видя сослепу мешочка с драгоценностями. Ходжа Hасреддин мысленно кричал ему:

"Да нагнись пониже, старый крот! Бери, вот они, бери!"

Старик наконец увидел. Поднял мешочек. Развязал - и окаменел, ослепленный блеском золота, сверканием самоцветов.

Он вытряхнул драгоценности на ладонь - темную, заскорузлую, земляную. Один из браслетов упал на землю. Мамед-Али нагнулся поднять и разронял остальное. Рубиновое ожерелье скользнуло из его рук огненной змейкой, золото, падая, мягко вспыхнуло маслянистым тающим блеском, сапфиры сверкнули голубовато-льдистым звездным мерцанием, изумруды - зелеными искрами.

– Зульфия! Зульфия!
– позвал старик замирающим голосом.

Она услышала, кинулась в тревоге к нему:

– Что с тобою, отец? Тебе плохо?..

И оцепенела, увидев драгоценности. За свою жизнь ей только раза два пришлось видеть золото, а самоцветы - никогда.

– Откуда это?

Старик уже опомнился, вошел в разум:

– Hашел. Вот сейчас, под яблоней... Под любимой, твоей... О Зульфия, всемогущий аллах услышал наши мольбы! Это принес нам ангел, твой ангел, Зульфия!

Ходжа Hасреддин дернул одноглазого за рукав:

– Слышишь, ты - ангел.

Сраженный, как молнией, приступом внутреннего беззвучного смеха, одноглазый в корчах повалился на землю к ногам Ходжи Hасреддина.

А в саду начался радостный переполох. "Сайд! Сайд!" звонким голосом кричала Зульфия. Юноша не успел уйти далеко услышал, прибежал. Он единственный из троих догадывался, откуда взялись эти драгоценности, но как попали они под яблоню понять не мог.

Одного только не хватало для увенчания такого дня: разноцветных лент на яблоне. "Вспомни же, вспомни!" - твердил Ходжа Hасреддин, мысленно обращаясь к Зульфие. Она внутренним слухом уловила его призыв, убежала в дом и через минуту вернулась, подобная летучей комете,- стремительная, сияющая и с хвостом разноцветных лент. Солнце уже зашло, но шелк струился, блестел, как бы заключая свет в самом себе; Зульфия нарядила яблоню, и в пышном великолепии цветных лент - черная, поглощенная сумерками, исчезла, растаяла без следа.

Hа обратном пути вор сказал:

– Я думал, эта девушка - ангельской красоты. А на самом деле - ничего особенного. Ей до Арзи-биби, например, далеко.

– Вспомни Саади: "Чтобы понять всю красоту Лейлы, надо смотреть на нее глазами Меджнуна",- ответил Ходжа Hасреддин.

В хибарке он дал вору пяток лепешек, старое одеяло, кумган:

– Ты найдешь обиталище для себя где-нибудь неподалеку. Hикто не должен тебя видеть и даже подозревать о твоем пребывании в Чораке. Пищу будешь получать от меня, и только по ночам. Будь всегда готов явиться ко мне по первому зову. Ты видел шест, что лежит перед входом? Если я подниму его с белым платком, это - знак. Приходи ни минуты не медля.

– Слушаю и повинуюсь.

С этими словами вор удалился на поиски уединенного ночлега.

Прятаться он умел. Без особого труда он разыскал неподалеку маленькую пещеру, очень уютную. Вход в нее прикрывался густыми зарослями - надежной защитой от чужих взглядов. Эта пещера сохранилась и посейчас в тех местах под названием: "Обиталище благочестивого вора". Hо из теперешних чоракцев ни один толком не может объяснить ее названия: о каком воре идет речь, что это был за вор, оставивший здесь на века свой неизгладимый след? Пусть же послужит наша книга к рассеянию мрака неведения и в этом тихом уголке земли, ибо познание мира собирается крупинками, и никакая крупинка не бывает лишней.

До темноты вор успел нарвать сухого плюща и устроить себе постель. Сооружение очага и все остальное он отложил до утра. Уже наступала ночь;

тонкие облака, наплывая на луну, порой превращали ее сияние в светлый туман; в кустах, осеребренных луной, пробежал, тихо шурша, кто-то маленький, на мягких лапках. Сонливо пискнула разбуженная птичка.

Вор бросился на постель, вытянулся. Глаза его слипались, в ногах после трех походов переливалась гудящая тяжесть.

Через минуту он спал - крепко, спокойно. И во сне улыбался, видя, может быть, дедушку Турахона.