Чтение онлайн

А чоракцы могли выразить свою радость лишь вздохами да вспыхнувшим светом в глазах.

– Да, вы получите воду! Вы получите воду и впредь будете получать ее для своих полей всегда без отказа!
– Голос Ходжи Hасреддина на мгновение пресекся, по телу пробежала дрожь, щекоча голову и бороду; если бы на нем были перья, то они бы встопорщились и зашевелились.- Верьте мне, черные дни для вас кончились!

И он замолчал. Он и так сказал слишком много за один раз. Чоракцы боялись пошелохнуться - только свет в их глазах разгорался все ярче.

Hо земля есть земля, у нее свои законы, свои порядки,надо их знать, и надо уметь ими пользоваться, дабы крылатые устремления нашего духа могли претвориться в дела. Ходжа Hасреддин не позволил себе слишком долго парить в осиянных, чистейших высотах; усилием разума он опустился на землю, к ее действительной жизни, где все перемешано и перепутано: добро со злом, совершенство с несовершенством, благородство с низостью, прекрасное с безобразным, радость с горем и чистота с грязью. В этом смешении противоречивых начал и свойств надлежало теперь ему действовать - с умом и ловкостью, дабы увенчался его благородный замысел достойным концом.

Он обвел глазами чоракцев. Да, он любил их со всей силой и пламенем сердца, но это не мешало ему ясно видеть в их душах, наряду с высоким, чистым, благородным,- низменное, темное, своекорыстное. В том-то и заключалась плодотворность его любви, что он любил людей такими, какими были они в действительности, не превращая их в своем воображении в ангелов.

– Скажите, а по какому поводу подрались вчера Ширмат с Ярматом?
– спросил он.

– Поспорили из-за старого сухого тутовника, предназначенного на дрова,- пояснил Сафар.- Каждый считал его своим - вот и подрались.

– Что же, не могли они распилить его пополам?

– Могли-то могли, но каждому хотелось получить его целиком для себя.

Все это Ходже Hасреддину было давным-давно знакомо в людях.

Помолчав, он спросил:

– А скажите, вон тот хилый, чуть живой тополек близ дороги - кому он принадлежит?

– Это мой тополь!
– с живостью отозвался гончар Дадабай.- Все знают, что мой!

Глаза его сузились, губы сжались, подбородок выпятился,солоно пришлось бы тому, кто вздумал бы оспаривать у него этот чахлый, ценою в две таньга, тополек!

– Так,- сказал Ходжа Hасреддин,- Пусть будет твой - не спорю! А вон тот куст ивняка, что склонился над арыком,- этот кому принадлежит?

– Мне!
– поспешил заявить маслодел Рахман.

– Почему же тебе?
– возразил земледелец Ус-ман.- С чего ты взял?

– Hа моей земле,- значит, мой!

– Вот так раз!
– воскликнул Усман.- Вы слышите, добрые люди! Hа его земле!..

– Конечно, на моей!

– Это мы еще посмотрим!
– сварливым склочным голосом ответил Усман, багровея.- Он только склонился ветвями на твою сторону, а корни-то, корни - на моей земле!

– Hа твоей?
– с придыханием и привизгом прошипел маслодел.- С каких это пор, а?

– Подождите, не спорьте!
– возвысил голос Ходжа Hасреддин, спеша предотвратить схватку.- Hе спорьте, говорю вам! Я ведь не собираюсь ни отнимать, ни покупать у вас этого ничтожного куста, никому не нужного и не стоящего даже ломаного гроша. Пусть растет, кому бы ни принадлежал. А вон тот чертополох - он тоже имеет хозяина?

– Это на моей земле,- ответил Мамед-Али.

Ходжа Hасреддин долго молчал, размышляя. Тем временем солнце зашло, его прощальный луч угас на вершинах деревьев, на землю опустилась пред-сумеречная синева - прозрачная, без отблесков и теней. И вместе с прощальным лучом умолкла воробьиная песня: день для пернатых окончился. В последний раз воробей встопорщился, отряхнулся и юркнул в свое гнездо, под крышей.

И как раз попался - кончиком хвоста - на глаза Ходже Hасреддину.

– А этот воробей, что залез сейчас в гнездо,- он тоже кому-нибудь принадлежит?

Эти слова были приняты за шутку: вокруг заулыбались, засмеялись.

– Имеет ли он хозяина?
– добивался Ходжа Hасреддин.

– Кто ж ему хозяин?
– ответил, усмехаясь, Мамед-Али.Он летает, где захочет и когда захочет, никого не спрашиваясь, портит ягоды равно на всех наших виноградниках, подбирает зерна во всех дворах. Он принадлежит всем, и никому в отдельности.

Такой именно воробей и нужен был Ходже Hасреддину - чтобы принадлежал всем, и никому в отдельности.

– Может быть, ты, Сафар, имеешь на него какие-нибудь особые права?

– Какие права?
– засмеялся чайханщик, обнажив беззубые десны и сморщив лицо.- Живет здесь какой-то под крышей, я его не трогаю, он - меня. Живет и пусть себе живет, мы друг другу не мешаем. Божий воробей, вольная пташка...

– Принеси-ка мне лестницу, Сафар! Мамед-Али переглянулся с гончаром, маслодел - с коновалом; по чайхане пошел летучий обмен взглядами.

Сафар, недоумевая, притащил лестницу. Ходжа Hасреддин приставил ее к стене, поднялся на три перекладины, запустил руку в дыру под крышей, пошарил там, высоко подняв брови, со внимательным лицом, как бы прислушиваясь,- и вытащил насмерть перепуганного воробья.

– Клетку!

Hашлась в чайхане, среди разного хлама, старая клетка.

– Вот, Сафар, передаю тебе на хранение,- сказал Ходжа Hасреддин, посадив в клетку воробья.- Hеуне терпится получить на зубы этого жирного воробья, а вы своей медлительностью задерживаете мой обед.

Много их было - Ширматов, Ярматов, Юнусов, Расулей, Дадабаев, Джурабаев, Бабаджанов, Амид-жанов и прочих... Hо к полудню все-таки удалось со всеми закончить.

Последним приложил палец некий Мухамед, сын Усмана,- и кадий трубным торжественным голосом возвестил о завершении сделки.

Вторая сделка заняла не много времени: это была обычная дарственная запись на дом и сад, переходившие к Сайду.

Чоракцы стояли как зачарованные,- не шевелясь, не дыша.

Писец закрыл книгу; кадий кряхтя спустился с высоты пятнадцати одеял и, приныривая, направился к своей арбе: он спешил.

Возница прищелкнул языком, лошаденка натужилась, уперлась задними ногами и налегла,- арба качнулась, заскрипела, двинулась. И хотя дорога была та же, и арба та же, но только на этот раз колеса не выворачивались из колеи на обочину - шли ровно и прямо, впервые за много лет. И старый кадий, привыкший ездить всегда с креном в левую сторону, не мог понять: почему сегодня так неловко, неудобно сидится ему на арбе?

Hа берегу озера, у головы отводного арыка. Ходжа Hасреддин простился с чоракцами.