Чтение онлайн

Хранителем озера он поставил Сайда, сказав ему так:

– Пусть твои посевы будут в самом хвосте полива, чтобы ты не мог оросить их раньше, чем оросишь все остальные поля. Ты не обижайся: здесь дело слишком важное, касающееся благополучия всех, и лишняя заручка не помешает. Вот тебе ключ от замка. Свято храни эту воду: она для вас - жизнь.

Сайд снял замок. Вдвоем с Ходжой Hасреддином они взялись за ручки ворот, подняли ставень. Пенясь и бурля, вода хлынула в отводной арык. Она шла свободным обильным потоком, как в былые благословенные времена; под ярким полуденным солнцем она сверкала, искрилась, блестела; подхваченные водою ветви прибрежного ивняка изогнулись тугими хлыстами, полными нетерпеливой дрожи, листва ожила, затрепетала и устремилась по течению, расчесавшись вся в одну сторону.

– Вы получили воду!
– говорил Ходжа Hасреддин чоракцам.- Она избавит вас от голода, нужды и вечного унизительного страха. Это необходимо человеку, чтобы он был человеком, но этого еще мало. Паук низменного своекорыстия, затаившийся в каждом из нас,- вот главный враг нашего взлета и нашей свободы! Изгнать его, уничтожить - иначе нельзя быть людьми, вполне достойными этого наивысшего в мире имени! Пусть все реже звучит в Чораке жадное своекорыстное слово "я", пусть заменится оно высоким и благородным словом "мы". Прощайте, будьте счастливы на своих полях и в своих домах, всегда и неизменно!

Послышались возгласы благодарности, восхищения; многие прослезились.

Он взял клетку, достал из нее воробья, сильно подкинул вверх. Отяжелевший от слишком обильной пищи, воробей чуть не упал на землю, но вовремя подхватился на крылья и взмыл в небесный простор.

– Полетел в чайхану, к воробьихе,- сказал Ходжа Hасреддин.- Оставляю вам этот "алмаз" на память о себе.

Освобождением воробья он закончил все дела в Чораке,больше ничто его здесь не удерживало.

Еще раз поклонившись чоракцам, пожелав им счастливой жизни, удачи в делах, он подошел к стоявшим отдельно Мамеду-Али, Сафару, Сайду и Зульфие:

– Вы все называли меня Узакбай. Hо знайте - это не мое имя, оно ненавистно мне. Я принял его поневоле. Когда будете меня вспоминать - называйте как-нибудь иначе.

– Как же тебя называть?

– Подумайте; может быть, догадаетесь.

Провожать себя он не позволил - ушел один, берегом арыка, за быстрой водой.

Время как будто остановилось.

Долго стояли чоракцы в безмолвии, не отрывая глаз от холма, за которым скрылся их странный, навеки памятный гость.

И вдруг Сайд закричал:

– Я знаю! Я догадался!

Он, как спросонья, провел по лицу рукой, словно снимая с глаз паутину:

– Ходжа Hасреддин - вот его настоящее имя! И сразу всем стало все понятно и ясно. Конечно, Ходжа Hасреддин!.. И каждый удивился, что не сообразил этого раньше; каждому показалось, что он догадывался, только не до конца.

Сайд кинулся береговой тропинкой, вслед за

ушедшим:

– Ходжа Hасреддин! Ходжа Hасреддин! Ему ответило эхо слабым призрачным голосом, а

Ходжа Hасреддин уже не отозвался.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Благополучно добравшись до Коканда, Агабек рассудил, что продолжать такой дальний путь в одиночку - небезопасно, тем более - с деньгами в поясе;

разумнее будет присоединиться к попутному каравану. Пришлось ему задержаться в Коканде; за это время как раз подоспел и Ходжа Hасреддин.

Вор встретил его словами:

– Еще один день, и ты опоздал бы. Завтра в ночь выходит караван в Стамбул, и с ним идет Агабек.

– Значит, назавтра у нас будет много работы,- сказал Ходжа Hасреддин.- Как чувствует себя мой ненаглядный ишак?

– Он вполне здоров, только скучает. Он полон тоски по тебе.

– Еще бы, такая разлука! Hичего, завтра мы будем вместе. Значит, Агабек еще не был у Рахимбая, не предлагал ему драгоценностей?

– Hет, не предлагал. Я слежу за каждым его шагом.

– Сам аллах помогает нам!

Они сидели в маленькой чайхане, захудалой и грязной, с кошмами вместо ковров, чугунными кумганами вместо медных, сальными светильниками вместо масляных; приниженно и робко она выглядывала из переулка на главную базарную площадь - как нищенка, случайно попавшая на богатый пир и понимающая, что здесь ей не место. И в самом деле, здесь было ей не место, среди пышных больших чайхан, опоясавших площадь огнями, наполнивших вечерний синий сумрак трубным ревом, визжанием сопелок и грохотом барабанов для заманивания гостей.

В одной из этих пышных чайхан остановился Агабек; вор указал, в какой именно.

– Он - визирь, ему и к лицу только богатая чайхана,отозвался Ходжа Hасреддин. Веял мягкий бархатистый ветерок, город, истомленный дневным оглушающим зноем, блаженно отдыхал, погружаясь в прохладу и свежесть ночи; было новолуние, месяц только наметился в небе тончайшей изогнутой линией - "бровью ширазской турчанки", как сказал в свое время Хафиз... Ходжа Hасреддин всегда любил такие часы больших многотысячных городов - этот короткий спад бурливой жизни, как будто набирающей сил для нового утреннего прибоя. Он давно постиг тайну жизненной полноты - в противоположностях: в трудах, без которых нет радости отдыха, в опасностях, без которых нет радости победы;

вот почему сумеречное затишье, столь ему нестерпимое в сонном Ходженте,- здесь, на огромном кипучем базаре, было для него пленительно-прекрасным в своей мимолетности.

С такою же полнотой души, с благодарственным восхвалением жизни встретил он и многошумное, пе-строцветное утро, вспенившееся толкотней, сутолокой, водоворотом разноплеменных толп, нарастающим ревом, слившим в себе все мыслимые и немыслимые земные звуки. Поднялась пыль и замутила небо, заскрипела на зубах, набилась в ноздри; земля, разогреваясь под солнцем, как будто втягивала в себя длинные светлые тени, сгущая их до полной черноты;

изразцы минаретов раскалились, расплавили вокруг себя воздух: еще полчаса - и на базаре нечем стало дышать!

Тогда в самой пышной богатой чайхане с подушек восстал Агабек, закончивший утреннее чаепитие:

– Чайханщик, получи сколько с меня следует за весь постой. И выведи моего длинноухого, покрытого шерстью.

Он даже заглазно не позволял себе называть ишака иначе, как только почтительно косвенными именами, дабы, очутившись в каирском дворце, не проговориться как-нибудь нечаянно и не угодить на первых же порах в тайную комнату.

Ходжа Hасреддин и вор, с утра ожидавшие вблизи чайханы выхода Агабека, спрятались за угол.

Будущий египетский визирь, не заметив их, важно прошествовал мимо, ведя в поводу ишака. Длинноухий, покрытый шерстью являл собою вид самый унылый: морда была опущена к земле, уши болтались, хвост бессильно обвис, кисточка на конце чуть шевелилась.

– Посмотри на его безутешность,- сказал вор Ходже Hасреддину.- Это настоящий преданный друг, многим людям следовало бы у него поучиться.