Чтение онлайн

Я не помню, как уснула.

Волчица

Тепло маленького тельца согревало мне грудь. Волчонок, свернувшись клубочком, прижимался ко мне так плотно, будто хотел спрятаться от всего мира. Его шерстка слегка топорщилась от каждого моего вздоха, а дыхание — ровное, едва уловимое — успокаивало, будто напоминало: он жив, он рядом со мной. Иногда он дёргал лапками, его ушки подрагивали, и он поскуливал сквозь сон — будто всё ещё убегал от чего-то страшного, из той своей недетской памяти.

«Мой бедный малыш… Надеюсь, скоро ты будешь дома.»

Я осторожно лизнула его между ушей, стараясь унять его беспокойный сон.

Лежала неподвижно, прислушиваясь к этим тихим звукам и к себе. Боль в теле всё ещё была сильной: бок и шея горели после укусов и когтей, но если не шевелиться — терпимо.

Где-то внутри теплилась слабая надежда на регенерацию, которая спасла тогда, после раны от человека, когда я думала, что умираю, а наутро смогла подняться. Надеюсь, тело знает, что делать, даже если я ещё не конца понимала, кто я.

Но пока всё, что я чувствовала, — это усталость в мышцах и тяжесть в теле, будто меня выжали до последней капли. Стоило только вспомнить схватку с белым волком — дыхание тут же сбивалось, будто я снова неслась сквозь глубокий снег, спотыкаясь.

Над нами нависала крона ели, и сквозь тёмные иглы пробивался лунный свет. Блеклый и холодный, он ложился на морды, лапы, на валежник рядом. Всё вокруг было недвижимым. Лес как будто затаился. Альфы нигде не было видно, но опасности я не чувствовала.

Я начала проваливаться в дрему. Сон был странный, но… не пугающий.

Я шла сквозь еловый бор, и он расступался передо мной. Казалось, я знала этот путь — он вёл куда-то, где меня ждали.

Мне снилось, что я легла на снег, а лес дышал мне в ухо. Сначала тихо, потом всё отчётливей. Одна из сосен-великанов склонилась ко мне. Её мохнатые лапы прикасались к плечам и боку, нежно поглаживая и лаская своими мокрыми ветвями. Я чувствовала, как тепло — родное, живое — окутывает, вползает в суставы, в мышцы, под шерсть, исцеляя.

А потом… потом стало по-настоящему хорошо: тихо, тепло и удивительно уютно. И не только снаружи, — как от чьих-то тёплых, обволакивающих объятий, — но и внутри.

Между лопатками, на шее… там, где влажные ветви во сне касались раны на теле, разливалось что-то горячее и странно приятное. С каждой осторожной лаской оно опускалось волной в грудь, в живот и отдавалось там тихим, глубоким трепетом.

Ощущение было, будто меня кто-то касался, осторожно, нежно и почти невесомо. И мне так захотелось взглянуть на сосну, что лечила меня во сне, что я почти повернулась, чтобы увидеть, кто это был, и вдруг открыла глаза.

Я вздрогнула. Мир не исчез и тепло никуда не делось. Я застыла, прислушиваясь и пытаясь понять, что происходит.

Вокруг была темнота. Только слабый лунный свет падал сквозь иглы еловых лап. Где-то вдалеке шелестели деревья. Но больше не было никаких звуков — только дыхание за моей спиной: глубокое, ровное, чужое.

Сердце в груди заколотилось. Я чуть повернула голову и сразу же узнала запах того, кто лежал за моей спиной и дышал мне в ухо.

Огромный, серебристо-белый в лунном свете со шрамом на морде волк лежал за моей спиной. Совсем близко, почти вплотную.

И он… прикасался ко мне, вылизывая мою шею медленно и неторопливо. Так нежно, будто это не он вгрызался мне в холку сегодня. Его язык — горячий и шероховатый — касался раны точно в том месте, где он сам вонзил клыки. «Лечит», — отозвалось в голове.

Ха. Лечит. Он лечит то, что сам и повредил.

Из его груди доносилось нечто непонятное — не рычание и не ворчание, а звук, который был мне не знаком: низкое, глухое, глубокое, как утробное мурлыканье. Этот звук не пугал, а убаюкивал.

Но меня прошибла волной.

Сначала — резкий укол страха, как холодный нож под рёбра. Потом — непонимание, обжигающее, как будто мир чуть сдвинулся, и я не успела за ним. Потом — гнев, острый, ослепляющий, сметающий всё на своём пути, даже страх. Что? Почему? Что ты себе позволяешь?

Хрип вырвался из горла, и я резко обернулась, скаля клыки и рыча — коротко, яростно, предупреждая.

Он даже не шелохнулся. Просто поднял морду, вытянул передние лапы и… лёг. Спокойно, почти демонстративно, глядя на меня снизу вверх. В его взгляде не было вызова. Только… что-то странно щемящее.

Если бы у него были человеческие глаза, я бы сказала, что в них отражались боль и раскаяние.

Он поскуливал тихо, тоненько, почти неслышно. Не от боли — от сожаления.

Но мне было всё равно. Я резко отшатнулась, встала, подхватив Арсена, и улеглась подальше от белого волка. Подтянула к себе волчонка, прижалась к нему, накрывая его мордой, будто щитом, и закрыла глаза. Я не хотела ни видеть, ни слышать, ни прощать этого страшного волка.

Мне не нужна была ни его помощь в исцелении, ни угрызения совести, ни его забота.

Если бы не волчонок, он бы меня загрыз. В этот раз, несмотря на усталость, я долго не могла уснуть. Лежала, вслушиваясь в лес, в дыхание волчонка, в тишину вокруг. И в другое дыхание, глубокое и ровное. Он подошёл и лёг рядом. Не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы шерсть на моём загривке встала дыбом. Однако он так и не ушёл.

Я проснулась от мягкого, тёплого света, который пробивался сквозь веки. Он обещал тепло, дарил ощущение покоя, безопасности… и дома.

Я медленно приоткрыла глаза и сразу ослепла. Вокруг всё было белым: потолок, карниз, нежный орнамент по краю гипсовой лепнины. На потолке висела хрустальная люстра, подвески покачивались от едва уловимого сквозняка от кондиционера. Где-то тихо тикали часы.

Я заморгала, сбрасывая остатки сна. Голова была тяжёлой, как будто я проспала не одни сутки, а чуть ли не целый месяц. В теле не было ни боли, ни тяжести, только тепло и лёгкость.

Я не сразу поняла, как это возможно. Я была укрыта белоснежной, мягкой, гладкой шёлковой простынёй. Лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чистотой, как после стирки, и какой-то цветочной отдушкой. И… я была совершенно… голая.

Резко вскочив, я села на кровати. Простыня соскользнула с плеч. Я была человеком. Мгновенно принялась ощупывать себя: на теле не было ни шерсти, ни царапин. Ладонь метнулась к шее — туда, где совсем недавно вонзились клыки. Не было ни крови, ни шрама, ни боли. Ничего.