Чтение онлайн

— Папа… с дядей уехали… на похороны. Надо бежать. Сейчас. Пока они не вернулись. Я помогу тебе.

Он сделал шаг, и я заметила, как он прихрамывает.

— Он ранен — пронеслось в голове.

Запах крови ударил в нос. Я чуть не зарычала от боли — не от своей, от его. Но времени не было. Он уже обернулся, зажав в зубах флакон и, спотыкаясь, побежал к ближайшим кустам. Я — за ним.

Не знаю, где он успел поранить ногу — может, зацепился, может, упал, когда крался ко мне. Не раздумывая, я схватила своего волчонка зубами.

Он оказался тяжёленьким, и тут же мои сломанные рёбра отозвались жгучей болью. Пришлось замереть и переждать, переводя дыхание — грудь горела, будто в меня вбили раскалённое железо. Каждый вдох резал изнутри, но останавливаться — значило погибнуть.

Я двигалась от куста к кусту короткими перебежками, стараясь не шуметь. Вздрагивала от каждого шороха, от любого движения тени. Позади — всё ещё тишина. Но я знала: это ненадолго.

Я чувствовала, как силы уходят. Мир расплывался в красной дымке, звуки становились глухими, будто из-под воды. Но впереди уже темнела полоса деревьев — спасительный лес.

Когда мы добрались до опушки, Арсен зашевелился. Его тело дрогнуло, он начал вырываться — слабо, но настойчиво. Я остановилась и осторожно опустила его на влажную от росы траву. Обернувшись, он показал мне маленький флакон.

— Мама, — прошептал он. — Папа сказал… оно волшебное. Оно делает оборотней невидимыми. Ты убежишь, и тебя никто не найдёт.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Бедный ребёнок… Волшебных зелий не бывает. А вот его отец… его бы я сейчас с хорошенько стукнула за то, что рассказывает такие сказки ребёнку, в которые тот поверил, и теперь его ждёт ещё одно жестокое разочарование. Так хотелось завыть на луну, что пришлось прикусить язык до крови.

Арсен отвинтил крышку и начал поливать мою шерсть прозрачной жидкостью.

Маленькие пальцы дрожали, но он выливал всё до последней капли, начиная с холки и вниз, вдоль позвоночника, до самого хвоста — приговаривая шёпотом, как заклинание:

— Всё будет хорошо, мама… ты станешь невидимой.

Минуты тянулись, но ничего не происходило. Мальчик поднял на меня глаза, в которых уже стояли слёзы, и прошептал, захлёбываясь:

— Почему? Почему не работает?.. Он… он опять соврал… Я всё равно тебя вижу…

Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Я опустила голову, облизала его пальцы, пытаясь стереть соль его слёз. Он всхлипывал, упрямо приговаривая:

— Папа обманул… обманул… ненавижу его…

Я тихо фыркала, вжимаясь носом в его ладони, чувствуя, как отчаяние мальчика режет меня по живому. Его маленькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий, как вдруг он затаил дыхание.

Ладонями Арсен крепко вцепился в мою морду и замер, потом осторожно втянул носом воздух — один раз, другой.

— Подожди… — прошептал он едва слышно. — Я… тебя не чувствую.

Потом он сделал шаг назад, второй. Его зрачки расширились, и он выдохнул удивлённо, будто увидел чудо.

В следующее мгновение тело его дрогнуло, и передо мной стоял уже волчонок — маленький, серый и взъерошенный. Он ходил вокруг, обнюхивая меня и землю, тревожно водил ушами и носом, а потом начал прыгать и кувыркаться, тявкая и кружась на месте.

Я стояла, не зная — плакать мне или смеяться. Силы уходили, сердце колотилось от боли и любви к моему малышу. Я не понимала чему тот так радуется, улеглась на землю, положила голову на лапы и просто наслаждалась видом счастливого мальчика.

Пусть играет. Пусть хоть на миг побудет ребёнком — пока не настало время прощаний.

Веселье стихло так же внезапно, как и начались. Волчонок замер, насторожился, потом шагнул ко мне и обернулся обратно человеком. Глаза его блестели от слёз, но в них уже не было ни страха, ни отчаяния, только серьёзная решимость.

— Мама, — прошептал он, — ты правда невидимая. Только не для глаз — для носа.

Он судорожно вдохнул воздух, снова, и снова — и покачал головой.

— Я тебя совсем не чувствую. Ни человеческим носом, ни волчьим.

Он устало улыбнулся. Потом поднял флакон и сунул его мне между зубов.

— Вот, возьми. Выбрось где-нибудь по дороге.

Он говорил совсем как взрослый.

— Я уведу их в другую сторону. — он махнул рукой, указывая направление, — Они пойдут на мой запах.

Я хотела зарычать, запретить — не смей! — но он уже продолжал:

— Беги по этой тропе, где клен сломан. Потом по краю болота. А дальше — большая дорога до города.

Он махнул рукой в ту сторону, где за чёрными деревьями лежала полоса тумана.

— Там выход. Потом… потом иди к людям.

Он замолчал на миг, и добавил:

— Я побегу к клану мамы. А ты — туда.

Он шагнул ближе, обнял меня за морду.

— Мам… я люблю тебя.

Я ткнулась ему в щёку, лизнула. Солёная.

Он всхлипнул, но улыбнулся.

— Я буду ждать тебя, — сказал он тихо. — В Лэйкморе… в парке. Там, где продают пироги и мороженое, и большое колесо обозрения. Мы там были с мамой и папой. Двадцать второго июля, в день моего дня рождения. Обещай, что придёшь.

Я лизнула его в нос.

— Обещаю, — прозвучало внутри, как стук сердца.

Он всхлипнул, выдохнул — и шепнул:

— Я тебя люблю, мама.

В следующее мгновение Арсен обернулся волчонком и сорвался с места, исчезая в кустах.

Я осталась стоять, слушая, как похрустывают ветки под его лапками, пока звук не стих окончательно. А потом повернулась — и побежала в противоположную сторону.

Лес принял меня, как зверя, возвращающегося домой: тёплым дыханием земли, запахом талой воды и глухим треском ветвей под лапами. Я бежала, чувствуя, как горят лёгкие. Каждое движение отзывалось болью в рёбрах — будто внутри что-то трескалось снова и снова. Но я не могла остановиться.

Шорохи за спиной звучали в голове эхом — может, воображение, а может, и правда погоня. Пока мой запах скрыт, у меня есть фора — я повторяла это, как молитву. Я чувствовала вкус железа во рту.

Когда силы почти кончились, впереди заблестел серебром ручей. Я бросилась к нему, едва удерживаясь на лапах, и пила — жадно, шумно, стараясь не намочить шерсть. Вода была холодная и прозрачная. На миг стало легче, а потом я всмотрелась в своё отражение и отшатнулась, задыхаясь от ужаса. Передо мной было чудовище: дикая волчица с мордой в бурых пятнах засохшей крови. Я зажмурилась. Мой бедный малыш — мой Арсен — целовал эту пасть, обнимал, шептал «мама».