Один год
Шрифт:
– Пьешь? - спросил Лапшин.
– Исключительно по торжественным случаям, - горячо сказал Женя. - Надо, чтобы все чин чинарем было. Закусочка, семейный круг. Конечно, тут тоже такое дело, надо глаз да глаз иметь, чтобы мещанство не засосало, тут правильно Маяковский подмечал...
– Ну, мещанство тебе не опасно! - со значением сказал Лапшин. - Ты не такой человек. Буфет давно купил?
– Нынче. Исключительно удачно приобрел. Богатая вещь, верно?
– Верно, вещь богатая.
– И замки хорошие, любительской работы, - с азартом добавил Женя и густо покраснел под внимательно-лукавым взглядом Лапшина. - А что?
– Да ничего! - усмехнулся Иван Михайлович. - Это ведь ты про замки заговорил, а не я...
В эти мгновения оба они вспомнили одно "дельце" Сдобникова вот как раз с таким "богатым" буфетом.
– Ну ладно, товарищ Сдобников, - чокаясь с Женей, сказал Лапшин, будем здоровы и благополучны.
– Будем! - твердо глядя в глаза Лапшину, ответил Сдобников. - И вы на меня надейтесь, Иван Михайлович!
После третьей рюмки он поднялся, постучал черенком вилки по салатнице и потребовал тишины.
– Я поднимаю эту рюмку с большим чувством за своего бывшего командира, начальника, за товарища Лапшина Ивана Михайловича и хочу его заверить, как члена партии большевиков, от имени всей нашей молодежи, что если случится война и какой-либо зарвавшийся сволочь, я извиняюсь, империалист нападет на нашу советскую Родину, то мы все встанем на защиту наших завоеваний и как один отразим удары всех и всяческих наемников. За Ивана Михайловича, ура!
Прокричали "ура", выпили еще. Хмелянский вытер слезы под очками.
– Вы что? - спросил у него Ханин. - Перебрали?
– Есть маленько. Я вообще-то нервный! - сказал Хмелянский. - И сегодня неприятности имел.
– Ну, тогда за ваше здоровье! - произнес Ханин. - Чтобы кончились все неприятности у всех людей навсегда.
Было много вкусной еды - пирогов, запеканок, заливного, форшмаков, а для Лапшина и его друзей - отдельно зернистая икра. Женя ничего не ел и все подкладывал Ивану Михайловичу.
– Вы кушайте, - говорил он, - девчата сейчас жареное подадут. Наварили, напекли, всем хватит без исключения.
– Пурпуррр! - страшно крикнул Лиходей Гордеич. - Под турнюррр котурррном!
– Не безобразничайте, папаша! - попросил Сдобничков. - Очень вас убедительно прошу, соблюдайте себя.
– Он - кто? - спросила Балашова.
– Портной в цирке, - с готовностью ответил Хмелянский. - Приличный человек, хороший, а вина выпьет и начинает свои цирковые слова кричать.
У Жени на лице появилось страдальческое выражение. Ему очень хотелось, чтобы все сегодня было чинно и спокойно, и, когда старик начал скандалить, Сдобников побледнел и подошел к нему и к двум здоровенным парням в джемперах, стриженным под бокс.
Пили в меру, разговаривали оживленно, соседи Балашовой рассказывали что-то мило-смешное, и она смеялась, закидывая голову назад. Хмелянский, как показалось Лапшину, несколько раз что-то порывался ему сказать, но так и не сказал.
– Домой не пора? - спросил через стол Ханин.
Лицо у него было измученное, и когда он ел, то закрывал один глаз, и это придавало ему странное выражение дремлющей птицы.
На другом конце стола отчаянно зашумели.
– Униформа! - воющим голосом завопил Лиходей Гордеич. - На арррену!
Его уже волокли к дверям. Вернувшись, Женя вытер руки одеколоном и сказал всему столу и особенно Лапшину:
– Простите за беспокойство. Пришлось применить насилие, но ничего не поделаешь. Еще раз извините.
– Ладно, - сказал Ханин, - что тут Версаль вертеть. Выпил гражданин, с кем не бывает.
– Вы его любите? - тихо спросила Балашова у Лапшина.
– Кого? - удивился он.
– Да Ханина, Давида, кого же еще...
– Ничего, отчего же... - смутился Иван Михайлович. - Мы порядочное время знаем друг друга.
– Отчего вы всё на мои руки смотрите? - спросила она и подогнула пальцы.
Притушили свет, в полутьме запели грустную, протяжную песню. Лапшин искоса глядел на Катерину Васильевну и вдруг с удивлением подумал, что нет для него на свете человека нужнее и дороже ее. "И не знаю ее вовсе, рассуждал он, - и живет она какой-то иной, непонятной жизнью, и вот поди ж ты! Куда же теперь деваться?" Она тоже взглянула на него и смутилась. Ему хотелось спросить ее - что же теперь делать, но он только коротко вздохнул и опустил голову...
Ханин опять сказал, зевая:
– Не пора ли, между прочим, спать?
На прощание Сдобников долго жал Лапшину руку и спрашивал:
– Ничего было, а, Иван Михайлович? Если, конечно, не считать рецидив с папашей. Вообще-то он мужчина симпатичный и культурный, ко мне относится как к родному сыну, семьянин классный и на работе пользуется авторитетом, а как переберет - горе горем. Вы не обижайтесь!
В машину Лапшин позвал еще и Хмелянского, надеясь, что тот скажет то, что хотел сказать и не решался. Но Хмеля не сказал ничего. Когда он вылез, Ханин надвинул на глаза шляпу и осведомился:
– Не надоели тебе еще твои жулики, Иван Михайлович?
– Нет, - угрюмо отозвался Лапшин.
– Идеалист ты! Выводишь на светлую дорогу жизни и дрожишь за каждого, чтобы не сорвался, а другие твои сыщики ловят и под суд, ловят и увеличивают процент раскрываемости - всего и забот.
– Пройдет время, и таких сыщиков мы повыгоняем, - негромко произнес Лапшин. - Хотя среди них есть недурные, а то и великолепные работники.
– Повыгоняете?
– Ага.
– А вас самих не повыгоняют?
Лапшин промолчал. Он не любил спорить с Ханиным, когда того "грызли бесы", как выражалась Патрикеевна.
– А Балашова наша спит, - заметил Ханин. - Отмаялась сибирячка.
– Она сибирячка?
– Коренная. А там, как сказано у одного хорошего писателя, пальмы не растут.
И тем же ровным голосом Ханин произнес:
– Иван Михайлович, мне крайне трудно жить.
– Это в каком же смысле?
– В элементарном: просыпаться, одеваться, дело делать, говорить слова. Почти невозможно.