Чтение онлайн

— Познакомьтесь, — Ус повернулся к своим спутникам. — Игорь Петрович Чистяков, аналитический отдел Совета Дворян Северо-Западного округа. Прибыл для составления протокола вашего возвращения.

Молодой человек в очках кивнул и поднял блокнот, явно готовясь записывать.

— И гражданка Кравцова, — Ус сделал паузу перед фамилией, как будто сам не был уверен, что это её настоящая фамилия. — Представитель…

Он замолчал и посмотрел на женщину. Она кивнула коротко, чуть заметно, и Ус закончил:

— Представитель координирующего органа.

Координирующий орган. Не комитет. Не совет. Не правительство. Координирующий орган — формулировка настолько размытая, что под неё подходило что угодно и ничего одновременно. Это было либо очень хитро, либо очень тупо, либо и то, и другое.

— Какой именно координирующий орган? — спросил я.

Женщина пялилась не моргая. И тут моё восприятие очнулось! Я почувствовал что-то странное. Не давление, не угрозу, не любопытство — сканирование. Как будто она смотрела не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то, что находилось внутри.

— Тот, — сказала она, — который координирует.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы можете получить в данный момент.

Её голос был ровным, спокойным, без акцента, без интонации, без эмоции. Как синтезатор речи, который научился имитировать человека, но не научился имитировать чувства. И в этом что-то было… неестественное. Не пугающее — именно неестественное. Как манекен в витрине: похож на человека, но не человек.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда начнём с другого. Я вернулся. Протокол — пожалуйста. Вопросы — после. Объяснения — когда я буду готов. Это принимается?

Чистяков посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Кравцову. Кравцова посмотрела на меня. Потом кивнула.

— Принимается, — сказала она. — Но у меня есть один вопрос, который не может ждать.

— Какой?

— Вы были участником на «событии»… «Ладога-1». Но вы не явились. Знаете, что произошло во время события?

— Нет, — почти честно ответил. — Я не знаю.

Кравцова посмотрела на меня долго. Её глаза не моргали, и она не отводила взгляд.

— «Ладога-1», — сказала она. — Высший Разлом. Девять погибших. Неизвестные существа внутри. Неизвестный человек снаружи. После — закрытие. Ударная волна. Изменение поведения всех разломов в регионе. Выход мобов в населённые пункты. Двадцать три убитых в первом инциденте. Двое детей.

Она перечисляла факты так, как будто читала меню в ресторане. Без эмоций, без пауз, без акцентов. Факт, факт, факт, факт.

— Вы хотите сказать, что я как-то связан с «Ладогой-1»? — спросил я.

— Я хочу сказать, — Кравцова чуть наклонила голову, — что вы пропали за три недели до важной миссии. Я хочу сказать, что ваша пропажа интересуют не только членов группы «Ладога». Я хочу сказать, что вас очень долго искали очень серьёзные охотники, способные. А сейчас я вижу, что вы изменились.

Последнее слово она произнесла с чем-то, что напоминало… интерес. Не любопытство — интерес. Профессиональный, холодный, аналитический интерес.

— Я изменился, — подтвердил я. — Это факт.

— Что произошло с вами? — спросила она. — Где вы были?!

— Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, — я посмотрел на Катю, потом на Уса, потом обратно на Кравцову. — Не потому что не хочу, а потому что не могу. Мне нужно время. Час, может, два. Я должен разобраться сам, прежде чем объяснять другим. Это принимается?

Кравцова помолчала. Потом посмотрела на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не видел у остальных: не давление, не любопытство, не сканирование — понимание. Она понимала, что я не лгу. Что я действительно не могу ответить. Что мне нужно время.

— Два часа, — сказала Кравцова. — Не больше. После я задам вопросы, и вы ответите. Если не ответите — я найду способы получить ответы.

Это было сказано не как угроза. Как констатация. Как факт.

— Два часа, — кивнул я.

— Катя, — бросил я через плечо. — Со мной.

За моей спиной раздались шаги. Мы поднялись по лестнице. Мраморные ступени, дубовые перила, хрустальная люстра над головой — всё это проплыло мимо, как декорации в театре, на которые я не смотрел.

Второй этаж. Коридор. Дверь с бронзовой ручкой. Я открыл, вошёл, и Катя закрыла дверь за нами.

Кабинет.

Ус нашёл время не только отстроить дом заново, но и обустроить рабочий кабинет. Стол: массивный, дубовый, тёмный, за который не стыдно сесть, даже если ты не президент, а просто человек с комплексом неполноценности. Кресла: кожаные, зелёные, с подлокотниками, в которых можно утонуть и не вынырнуть. Вдоль стен — книжные шкафы с книгами, которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.

Я сел в кресло, Катя напротив.

Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:

— Тебя не было месяц, — сказала она. — А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. — Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?

Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно — мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь — сто уровней и сто характеристик?

— В разломе, — сказал я. — Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.

— Глубоком, — повторила Катя.

— Пустошь, — я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. — Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям — два-три дня. По реальному времени — месяц.

Катя моргнула. Один раз. Медленно.

— Там время течёт иначе?

— Да.

— Но… как такое возможно?! Ведь время в разломах одинаково с нашим!

— Пустошь — это не обычный разлом, — я покачал головой. — Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов — ты можешь застрять. Надолго.

Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.