Чтение онлайн

Казалось, онъ занялъ собою всю комнату, когда Исаакидесъ ввелъ его въ нашу канцелярію… Мн стало страшно на него смотрть.

Тахиръ едва едва отвтилъ на наши съ Бостанджи поклоны и посидлъ нсколько минутъ на диван, пока Исаакидесъ поспшилъ самъ наверхъ доложить Благову.

Бостанджи тотчасъ подалъ ему папироску и уголекъ изъ мангала.

Бей закурилъ и продолжалъ сидть молча, ни разу не измняя ни позы, ни выраженія лица. Самая легкая улыбка благодаренія и привтствія не озарила его каменнаго лица, когда Бостанджи подалъ ему папироску.

Я все время, подъ разными предлогами, не садился при немъ. Такъ онъ былъ страшенъ… Наконецъ Тахиръ промолвилъ слово:

— Вы мстный человкъ, яніотъ? — спросилъ онъ у Бостанджи.

Бостанджи поспшно отвчалъ ему, что онъ изъ Константинополя.

— Очень хорошо… Радуюсь… — сказалъ бей, и опять ни слова.

Къ счастію Исаакидесъ очень скоро пришелъ за нимъ и со всевозможными комплиментами повелъ его къ Благову.

Любопытно до-нельзя было видть вмст и какъ бы въ союз этого дикаго и прекраснаго, если хочешь, въ своей народной грубости феодальнаго азіатскаго воина, одтаго такъ чисто и хорошо и едва грамотнаго; и нашего подобострастнаго и униженнаго горожанина-грека, корреспондента эллинскихъ газетъ, въ его отвратительной, неряшливой одежд `a la franca, съ этими висячими и кривыми усами, съ сальнымъ воротникомъ и старою шляпой въ рук…

Тахиръ-Аббасъ просидлъ у Благова около часу и, все такъ же важно, такъ же безстрастно и гордо озирая все стеклянными и выпуклыми глазами своими, спустился съ лстницы и ушелъ въ сопровожденіи двухъ слугъ, ожидавшихъ его въ сняхъ.

Мы переглянулись съ Бостанджи-Оглу, когда Тахиръ-Аббасъ исчезъ изъ глазъ нашихъ, и сказали другъ другу:

— Ну, это бей! Это арнаутъ! Избави насъ Боже!

А Бостанджи прибавилъ еще:

— Ахъ, я бы всхъ такихъ помучилъ хорошенько, если Турція падетъ, чтобъ они вс приняли христіанство!.. Какіе бы они воины для насъ были!..

Я же воскликнулъ:

— Какъ бы они насъ съ тобой прежде не помучили! Смотрть даже непріятно…

Но вмст съ тмъ я не забылъ и того, что мн шепнулъ Исаакидесъ: «надо угодить консулу, а тамъ увидимъ… Я покажу ему такую фигуру…»

И вотъ фигура показана…

Что будетъ дальше… Не подйствуетъ ли теперь краснорчіе г. Вамвакоса на умягченіе сердца молодого честолюбца? Врно, онъ очень радъ, что такой страшный бей пришелъ къ нему на поклонъ…

Посл полудня пришла почта: принесли бумаги отъ начальства, пришли русскія газеты. Г. Благовъ пошелъ въ канцелярію и слъ на диван разбирать все это. Мы съ Бостанджи-Оглу переписывали статистику на зеленыхъ столикахъ.

Консулъ, читая, чему-то улыбался про себя; потомъ кинулъ Бостанджи нсколько бумагъ и сказалъ ему весело:

— Посмотри, мы съ тобой что надлали. Я забылъ въ разсянности подписать имя свое подъ нсколькими бумагами, а ты такъ и отправилъ. Теперь начальство вернуло ихъ и бранитъ меня.

И онъ отдалъ ему бумагу изъ министерства со строгимъ выговоромъ за небрежность. Это его боле позабавило, чмъ смутило. И онъ не сталъ даже и укорять Бостанджи за то, что тотъ не напоминаетъ ему.

Потомъ онъ сталъ читать газеты и сообщилъ намъ, что еще нсколько партій польскихъ повстанцевъ разбито наголову.

— Еще пощечина этой Европ! — сказалъ онъ.

Въ это время доложили, что пришелъ г. Вамвакосъ, аинскій законникъ.

— Кто? Кто? — повторилъ Благовъ съ изумленіемъ.

— Одинъ законникъ, — сказалъ Ставри.

— Ну, зови законника сюда, — отвтилъ консулъ.

Вамвакосъ былъ и здсь все такъ же счастливъ и развязенъ, какъ и въ пріемной Исаакидеса.

Благовъ принялъ его, какъ всхъ: всталъ медленно, не спша подалъ ему руку, сухо пригласилъ ссть и, помолчавъ немного, спросилъ съ преднамренною нершительностью въ голос: «Вы по длу… извините… или…»

— Госдодинъ консулъ, — закатывая глаза къ небу, сладостно и быстро залепеталъ Вамвакосъ: — я столько слышалъ объ имени вашемъ, что счелъ за самый пріятный долгъ явиться къ вамъ и преподнести вамъ выраженіе моего почтенія. Ваша популярность между эллинами Эпиро-ессалійскихъ странъ слишкомъ извстна вамъ самимъ, чтобы мн было нужно многословіемъ утомлять просвщенное вниманіе ваше… Никакая жалоба, никакой, такъ сказать, интересъ не руководилъ мной при этомъ посщеніи моемъ… Дружба моя съ господиномъ Исаакидесомъ, драгоманомъ вашимъ, который исполненъ къ вамъ любви и преданности, я надюсь, будетъ достаточною рекомендаціей меня въ вашихъ глазахъ…

Благовъ на все это не отвчалъ ни слова. (Я украдкой взглянулъ на лицо его, чтобы понять, какое впечатлніе производитъ на него это бглое риторское вступленіе, мн, впрочемъ, показавшееся прекраснымъ и завиднымъ, и увидалъ, что по лицу Благова чуть-чуть пробгаетъ что-то знакомое мн и насмшливое.)

Помолчавъ консулъ спросилъ:

— Вы изъ Аинъ?

Рчи Вамвакоса полились опятъ потокомъ… «Я воспитанникъ Аттической Всенаучницы»… и лились, и лились, и головка качалась на тонкой ше, и качалась, и качалась…

Благовъ все молчалъ. Молчалъ онъ четверть часа, молчалъ двадцать минутъ.

Вамвакосъ все изливался, все плъ очень краснорчиво, но однообразнымъ и скучнымъ голосомъ…

Благовъ не возражалъ ему ни слова и, не мняясь въ лиц, глядлъ на него гостепріимно и покойно.

Наконецъ Вамвакосъ сказалъ:

— Впрочемъ, быть можетъ, я пришелъ не во-время… У васъ естъ спшныя дла… Я вижу столько газетъ и бумагъ предъ вами.

Тогда Благовъ всталъ и, очень любезно улыбнувшись ему, отвчалъ:

— Если хотите, это правда… Я очень занятъ…

Вамвакосъ, который ожидалъ, что его будутъ удерживать, покраснлъ, поклонился и ушелъ.

Когда за нимъ затворилась дверъ, консулъ спросилъ:

— Какъ это воробей называется по-гречески?

Бостанджи сказалъ: «Споргити».

— Вотъ головка маленькая, какъ у споргити…

Мерзавецъ Бостанджи залился звонкимъ хохотомъ, не понимая, что этотъ неуспхъ Вамвакоса огорчилъ меня. И этого мало: онъ не только хохоталъ, но онъ даже и сказалъ консулу нчто для насъ съ Исаакидесомъ очень вредное.

Онъ сказалъ такъ:

— Господинъ консулъ, вы не думайте, что этотъ Вамвакосъ такъ просто приходилъ; это его Исаакидесъ наврное подослалъ, чтобы съ вами объ его тяжб поговорить… Онъ ему, видите, другъ и законникъ…

— Я ужъ почти догадался, — сказалъ Благовъ.

Мы все писали; консулъ все читалъ газеты. Никто не приходилъ. Наконецъ пришелъ самъ Исаакидесъ. Вроятно онъ узналъ, что изъ бесды его аинскаго друга съ консуломъ ничего не вышло, и былъ немного задумчивъ.

Помолчавъ онъ доложилъ консулу о событіяхъ дня, о которыхъ онъ только что усплъ узнать, и между прочимъ о томъ, что христіанъ турки сгоняютъ изъ селъ длать дорогу и не только денегъ имъ не платятъ, но и хлба за это, кажется, не даютъ; сказалъ еще, что паша все нездоровъ, не можетъ сегодня выходить изъ гарема, и докторъ безпрестанно ходитъ къ нему; наконецъ, повременивъ еще, началъ было такъ съ заискивающею улыбкой: