Чтение онлайн

– Ну, товарищи милиционеры, что скажете?
– сладеньким тоном спросила Тартаковская.
– Убедились, что зря старались?

– В чем надобно, в том и убедились!
– рявкнул капитан.
– Гражданка, не мешайте работать.

– Не орите!
– осадила его Тартаковская.
– Ничего не нашли, так решили выместить злобу на беззащитной женщине?

– Не нашли?
– с издевкой переспросил капитан и вытряхнул на столик содержимое бумажного пакета.
– А это что?

Сергей приподнялся и увидел причудливые золотые фигурки, звезду с драгоценными камнями, три темно-красных сафьяновых футляра и несколько перетянутых аптекарской резинкой пачек с валютой.

Тартаковская смертельно побледнела и прошептала в полной растерянности:

– Не понимаю...

– Вы мне эти штучки бросьте!
– оборвал ее капитан.
– Не на таковского напали!

– В жизни их не видела, - упавшим голосом бормотала Тартаковская.

– Да ну?!
– Капитан осклабился.
– Прямо чудеса в решете!

– Где вы их нашли?
– Голос Тартаковской отвердел.

– В потайном местечке, Мария Сигизмундовна, под левой тумбой письменного стола в вашей спальне, - сообщил Вороновский.

– Бред какой-то!
– заявила Тартаковская.

– Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд!
– Капитан злобно скривился.
– Василий Васильевич, как тебе это нравится?

– Обожди, давай спокойно разберемся, - предложил Вороновский, закрывая дверцу шкафа. Он присел к столу рядом с Сергеем, вытащил из кармана мятую пачку "Шипки" и закурил.
– Послушаем, что нам скажут.

– Недавно я купила этот письменный стол в мебельной комиссионке и знать не знала, что там есть какое-то потайное отделение, - объяснила Тартаковская. Клянусь всем святым!

– Ай-яй-яй!
– загоготал капитан.
– Ну, потеха!

– Павел Андреевич, а я верю гражданке Тартаковской, - вступился за нее Вороновский.
– У меня было два сходных случая, когда хозяева квартиры не были осведомлены о наличии тайников. А потом - это ведь не нашего ума дело. Мы оперсостав, так чего даром ломать голову?

– В этом ты прав, старший лейтенант, - нехотя согласился капитан, внимательно разглядывая восьмиконечную звезду.
– А брошечка-то с изъяном - два луча погнуты, на одном недостает шести камушков, а на другом... четырех. Надпись вроде... славянской вязью...
– Он прочитал по складам: - "За веру и верность". В царское время, видать, вороватый мужик женке поднес. Из моряков, должно, - эмалька в синь отдает, морской колер.

– Капитан дальнего плавания, - на полном серьезе заключил Вороновский.

– Верная, небось, женка была у моряка, блюла себя строго, - с горестным вздохом размышлял капитан, почесывая затылок.
– Не чета нашим лярвам.

– Давеча заскочил я в дежурку, у нас там репродуктор, - Вороновский почему-то адресовался к старушке Жеведь.
– А в обед, как водится, транслировали концерт по заявкам радиослушателей. И, знаете, жалостливо так пели песню аккурат из того исторического периода, что и эта вот брошечка.
– Он распрямил плечи и затянул хрипловатым баритоном: - "Ты меня никогда не увидишь, ты меня никогда не разлюбишь..." Слыхали, бабуля?

Сергей увлеченно следил за импровизацией Вороновского и прозевал момент, когда капитан тяжело облокотился на столик, закрыл лицо ладонями и издал булькающий горловой звук.

– Андреевич, родной, ты того... не бери в голову!
– Вороновский сочувственно потрепал капитана по согнутой спине и доверительно шепнул старушке Жеведь: - Сердечная травма...

– Гражданка Тартаковская!
– зарычал капитан.
– Снимайте серьги и кольца, выкладывайте на стол!

– И не подумаю!
– возмутилась Тартаковская во всю мощь своего контральто.
– Еще чего! Это мои личные вещи, я их не отдам!

– Ничего не знаю!
– уперся капитан.
– Не рассусоливать!

– Обожди, Павел Андреевич, не горячись, - вмешался Вороновский.
– Может, это на самом деле ихнее. Вот бабуся часто виделась с ними по-соседски, спросим у ней.

– Гражданка Жеведь, вы подтверждаете, что серьги и кольца гражданки Тартаковской вы прежде видели на ней?
– строго спросил капитан.

Молчаливая старушка приблизилась к Тартаковской, низко склонилась к ее уху, а затем поочередно поднесла ее руки к своему лицу, словно собираясь поцеловать, и часто-часто закивала головой.

– Ейные они, сынки, Марии-Сигизмундовские сережки и колечки, - подтвердила она.
– Который год Мария Сигизмундовна в них ходют. Верно говорю.

– Вот видишь, - с удовлетворением заметил Вороновский.
– Мы же должны произвести выемку только тех предметов, которые не принадлежат гражданке Тартаковской. Так зачем же таскать ее вещички туда-сюда?

– Я вам так благодарна, - облегченно вздохнула Тартаковская.
– Не хотите ли чаю с нордовским тортом?

– С нашим удовольствием, хозяюшка, - охотно согласился Вороновский.
– Чаек хорошо снимает усталость. А ты, Павел Андреевич?

– Мне хлеб-соль таких вот граждан...
– капитан поднял голову от протокола, - колом в горле становится!

Пока они пили чай с тортом, капитан закончил оформлять протокол, взглянул на часы и сказал:

– Значит, так... Обыск продолжался с восемнадцати часов сорока минут до двадцати трех часов ноль трех минут. Жалоб и заявлений при обыске не поступало?.. Так и запишем. Замечания понятых по поводу произведенных нами действий?.. Тоже не поступало. Прошу понятых и лицо, которое подвергалось обыску, скрепить протокол своими подписями.

Тартаковская начала читать протокол и тут же вступила в спор из-за каких-то формулировок в описи имущества, а Сергей расписался за Ильина и не слушал спорщиков. Все-таки она чертовски волевая тетка, думал он, поглядывая на Тартаковскую. Уцепилась за серьги и кольца, как будто они ей дороже всего, в то время как у нее увели из-под носа целое состояние... Да, это надо уметь!

Когда наконец все поставили свои подписи, капитан спрятал протокол, вручил Тартаковской копию и пошел одеваться.

– Ну, хозяюшка, спасибо вам за чаек, а нам, однако, пора в путь-дорожку! Вороновский встал из-за стола и тоже вышел в прихожую.

Сергей кивнул Тартаковской и хотел пойти, следом, но она задержала его.

– Стасик, мы не прощаемся, - жарко зашептала она, сжав ему локоть.
– Жду вас в среду...

Уже на лестнице Вороновский тепло попрощался со старушкой Жеведь. Он долго тряс ее руку и напоследок спросил:

– Мы вас не очень обременили, бабуся?

– Лучше бы глазоньки мои на такие страсти не глядели... Мария Сигизмундовна - хорошая женщина, да живется ей нескладно. Шестьдесят четыре тыщи одних мериканских денег, да золото с брульянтами!
– Старушка истово перекрестилась.
– Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою!..