Чтение онлайн

Спустя три четверти часа Тизенгауз под конвоем Брошкина проследовал на Каляева, 19, поднялся по лестнице и в мгновение ока превратился из товарища в гражданина: в 3-м отделе, куда Брошкин втолкнул его болезненным тычком в спину и где не оказалось никакого подполковника с конфискатом, невзрачный блондин в свитере и в джинсах, отрекомендовавшийся старшим оперуполномоченным Пичугиным, скупо уведомил Андрея Святославовича, что задерживает его по подозрению в спекуляции.

– Вы, молодой человек, белены объелись, - осевшим от возмущения голосом выдохнул Тизенгауз.

– Смотри, Митя, он меня оскорбил, - сказал Пичугин, переглядываясь с Брошкиным.
– Вместо того чтобы чистосердечно признаться, задержанный ведет себя вызывающе. Как тебе это нравится?

– Щас я его окорочу!
– Брошкин засучил рукава.

– Мальчишки! Вы оба мне в сыновья годитесь!
– презрительно бросил им в лицо Тизенгауз.
– Да как вы смеете?

– Не возникай, хмырь болотный!
– Брошкин придвинулся к Тизенгаузу и сунул ему под нос кулак со словом "Тоня".
– А то живо раскровеню сопатку!

– Требую прокурора!
– пятясь к стене, фальцетом выкрикнул Тизенгауз.
– Это произвол!

– Я тебе прокурор, - сказал Пичугин, выглядывая из-за спины Брошкина. Обращайся ко мне "гражданин старший лейтенант", а надумаешь признаваться, тогда разрешу по имени-отчеству - Олег Илларионович. А пока не вякай, замри.

Часа через два в 3-м отделе один за другим появились Коростовцев и тот симпатичный, приятный в общении коллекционер, которого Тизенгауз знал как Сергея Константиновича и, помнится, где-то видел раньше, задолго до знакомства у метро "Чернышевская".

В ответ на требование Пичугина симпатичный Сергей Константинович с достоинством выложил на стол все двадцать четыре ростовские иконы, ровным голосом пояснив, что приобрел их сегодня в полдень за 2500 рублей у присутствующего здесь Андрею Святославовича, чья фамилия ему, к сожалению, не известна. Затем Коростовцев, надев роговые очки, рассмотрел иконы и сбивчиво удостоверил, что две недели назад продал эти же иконы уважаемому Андрею Святославовичу за гораздо меньшую сумму, в размере 1050 рублей.

– Ложь, наглая ложь!
– Тизенгауз вскочил и не помня себя бросился к Коростовцеву, чтобы придушить гадину собственными руками.

– Си-идеть!
– приказал Брошкин и ткнул Тизенгауза кулаком в поддых.

Сложившись пополам и хватая ртом воздух, Тизенгауз рухнул на стул.

– Я лгу?
– картинно возмутился Коростовцев.
– Андрей Святославович, креста на вас нету! Сами почем зря сбивали цену, чтоб поиметь выгоду. Я никогда не лгал, право слово! Кого ни спроси, каждый скажет, что Трофим Трофимович...

– ...педераст!
– с трудом выдохнул Тизенгауз.

– Нехорошо обзываться, - строго осудил его Коростовцев.
– А еще интеллигентом считаетесь!.. У меня же живой свидетель - Федя...

Надменно сверкнув очками, Пичугин разом прикрыл базар и раздал всем присутствующим чистую бумагу для написания собственноручных объяснений на имя начальника УБХСС, а сам вместе с Брошкиным принялся оформлять постановление об изъятии двадцати четырех икон на эмали, являвшихся вещественными доказательствами по уголовному делу.

Коростовцев составлял объяснение медленно, старательно, по-школярски выводя букву за буквой, Тизенгауз, напротив, писал торопливо, подскакивая на месте и перемежая письмо невнятными восклицаниями, а Сергей - шутя и играючи. Сейчас его занимала только одна мысль: кто же из них врет? Поскольку он помнил слова Затуловского о том, что фигурант уже вбухал в финифть две с половиной штуки, то, выходит, лжецом оказывается старикашка. Вдобавок Затуловский мельком обмолвился, что милиция "помогла" Андрею Святославовичу, снабдила его финифтью для обмена, из чего следует, что он, Сергей, и этот мерзавец Коростовцев - коллеги по агентурной работе, одинаково подвластные воле резидента. Да уж, веселенькая подобралась компания!

Получив от Пичугина копию постановления насчет икон и никому не подав руки, Сергей вскоре удалился, чтобы дома у Анны обмыть обновку, купленную из-под прилавка во Фрунзенском универмаге у одной из знакомых Шапиро. Коростовцева отпустили восвояси несколько позже: его объяснение не вполне удовлетворило придирчивого Пичугина, из-за чего две страницы пришлось переписать заново. А сам Пичугин вместе с Брошкиным, дружинниками и вконец поникшим Тизенгаузом затемно вновь отправился на улицу Бутлерова для производства обыска.

У себя дома Тизенгауз мучительно сдерживался, но все же не совладал с собой. Даже в кошмарном сне Андрей Святославович не мог вообразить столь варварского обращения с редчайшими предметами старины, которые как попало, навалом паковали в картонные ящики, принесенные дружинниками из ближайшего винного магазина. Безуспешно взывая к совести работников милиции, он охрип, в горле саднило, а в голове царил ералаш. "Этого же не может быть!
– про себя твердил он, в отчаянии раскачиваясь на стуле, куда его силой усадил Брошкин. Сейчас же у нас перестройка, а не 1937 год! Мыслимо ли проводить обыск без санкции прокурора?! Нет, это не явь, а проклятое наваждение!"

– Молодые люди, что вы себе позволяете?
– во втором часу ночи хрипло вымолвил он, заметив, что оба дружинника, выполнявшие обязанности понятых, тайком опускают в карманы столовое серебро.
– Вы, по-видимому, комсомольцы, а ведете себя как воры. Не стыдно?

– Дядя, не бери лишнего в голову, - посоветовал дружинник.
– Нашел из-за чего сыр-бор разводить. Старый, а ума не набрался. Твоего тут, считай, ничего нет, все так и так отойдет государству.

– Он еще стыдит, - проворчал второй.
– Удавится от жадности, жопа с ручкой!

Андрей Святославович хотел было сказать им, что ворованное добро не приносит счастья, но не успел: забравшись на стремянку, Брошкин неосторожно разворошил антресоль, откуда выпала скрипка в запыленном футляре. От удара об пол футляр развалился пополам, и скрипка сиротливо выглянула наружу.

– Что вы делаете?
– в ужасе закричал Тизенгауз.
– Опомнитесь! Это же бесценная вещь!

– Бесценная?
– нагибаясь, чтобы поднять скрипку, с издевкой спросил Пичугин.
– Посмотрим... Струн нет, полопались, лак стерся... Сойдет для растопки. Митя!
– обратился он к Брошкину.
– Выкинь ее в мусоропровод.